Рог прозвучал на рассвете.

Дальний они бы даже не услышали. Этот был ближний.

Первая вышка. Та, что стоит ближе всех к посёлку.

Я вскочил раньше, чем понял, что проснулся. Хельга уже была у двери с топором. Мать не произнесла ни слова — просто оделась вместе с нами и на выходе из дома направилась к длинному дому.

Снаружи было серо и холодно. Тот час, когда ночь уже кончилась, а утро ещё не началось, и лагерь на склоне только-только начинал шевелиться: где-то раздували огонь, где-то женщина набирала воду, кто-то шагал к ближайшим кустам, зевая.

Рог оборвал всё это разом.

Две тысячи человек проснулись одновременно, и я впервые увидел, как выглядит паника, растянутая на полверсты берега.

Дальше я почти ничего не решал. Просто бежал туда, куда бежали все, кто знал, что делать, — к лагерю.

Про первую вышку мне рассказал Кассий, уже потом, когда всё кончилось.

Он в тот час гулял неподалёку — он вообще плохо спал последние недели и часто уходил к воде до рассвета, — и оказался в сотне шагов от вышки, когда тварь вышла со стороны скал.

— Со скал, — сказал он. — Не от воды. Дозорный успел развернуть станок, потому что ему не пришлось переставлять станину. Один болт.

— Попал?

— Под нижнюю челюсть. Прошло насквозь и ушло в мёрзлую землю.

Кассий помолчал.

— Он целил не в шею, — добавил он. — Он целил куда попадёт. У него был один болт и время на один выстрел.

Я сходил туда днём, когда стаскивали туши.

Тварь так и лежала поперёк тропы, пришпиленная к земле, — и болт был тот самый, тяжёлый, в руку взрослого мужчины, из тех, что я собирал своими руками полтора месяца назад.

Станок наверху был развёрнут в сторону тропы, не в сторону воды.

Тот самый разворот, ради которого я ставил механизм на вращение и вырезал гнёзда под ноги треноги. Асгейр тогда сказал, что вращение — лишняя работа, потому что стрелять всё равно будут в воду.

Я не стал напоминать ему об этом.

Дозорный к тому времени уже отсыпался, а с ним сидел на камнях незнакомый мне человек с луком за спиной — как выяснилось, его двоюродный брат из дальнего клана, пришедший ночью поболтать после шести лет разлуки.

Поболтали.

Их было пятнадцать.

Я сосчитал позже, когда всё кончилось и трупы стаскивали в одно место, — но и тогда, в самом начале, по тому, как расходились крики вдоль берега, было ясно: не одна, не две. Много.

Двенадцать обычных. Три больших.

Больших я узнал сразу. Четырнадцать шагов, короткая тупая морда, клыки наружу, глаза вразброс по всей голове — как та, что убила моего отца у длинного дома. Тот вид, после которого нормальный человек перестал бы спать вовсе.

Одна из них шла по берегу прямо через лагерь.

Я видел, как она взяла шатёр целиком — не разорвала, а именно взяла, как берут горсть, — и как то, что осталось от шатра, полетело в сторону воды.

А потом я увидел котов.

Их держали три или четыре клана — тех самых огромных, в холке выше лошади, с которыми приезжие ходили в упряжи и на которых никто, кроме нас, не оборачивался. Ночью их держали привязанными у шатров.

Кто-то их отвязал. Или они отвязались сами.

Один пошёл на тварь сбоку — не прыжком, а той низкой, стелющейся рысью, какой кошки ходят по двору за мышью, только увеличенной в двадцать раз. Тварь развернулась к нему. Кот принял это движение боком, ушёл под удар и оказался у неё на спине раньше, чем я успел вдохнуть.

Дальше было некрасиво.

Он не бил и не грыз — он рвал, задними лапами, упершись передними, тем самым движением, которым обычный кот потрошит пойманную крысу. Тварь дёргалась под ним, пыталась достать, доставала — я видел, как когти прошли ему по боку, — но кот не отпускал.

Потом подошли ещё два.

Они не бросились разом. Они работали по очереди — как работают трое взрослых мужиков, поднимающих бревно: один держит, двое заходят, потом меняются.

Второй ударил её сбоку и сразу отскочил. Тварь развернулась к нему — и получила от третьего в другой бок. Развернулась туда — и первый снова оказался у неё на спине.

Так продолжалось, наверное, с полминуты. Каждый раз, когда она поворачивалась к одному, двое других били с боков, и каждый раз это отнимало у неё ещё немного.

Закончили они с этим не то чтобы красиво, но тогда это выглядело именно так.

Один взял её за шею — не куснул, а именно взял, всей пастью, до упора. Второй зашёл сзади и вцепился чуть выше того места, где у неё сходилась спина.

И они рванули.

В разные стороны, одновременно, упершись всеми лапами в землю, — так, как рвут пополам мокрую тряпку.

Тварь разошлась.

Не разорвалась и не лопнула — именно разошлась, по всей длине, с одним долгим звуком, который я потом слышал во сне несколько ночей подряд.

Затем коты синхронно отряхнулись — совершенно по-кошачьи, брезгливо потряся задними лапами, — и пошли в сторону своего лагеря.

Их было три, этих котов, и на троих к концу утра пришлось четыре твари. Хозяева потом отпаивали их чем-то из бурдюков и зашивали раны прямо на месте, а коты лежали и позволяли, изредка недовольно дёргая хвостом.

Хельгу я потерял из виду почти сразу.

Нашёл через полчаса — у длинных домов, что стояли недалеко от берега, где она держала проход между двумя стенами вместе с четырьмя мужиками из Серого Паруса. Проход был узкий, шагов в шесть, и для тварей там было тесно — помещалась лишь одна за раз.

Я узнал расстановку. Мы делали так же летом, у мастерской. Шестнадцать человек держали двоих, потому что твари не могли зайти сбоку.

Здесь их было пятеро против одной, и они её дожимали — по очереди, сменяясь, не давая ей развернуться.

Хельга била левой.

Правая рука у неё висела, прижатая к боку, и по тому, как она её держала, было ясно: это не новая рана, а старая — та самая, что ещё не срослась. Просто не выдержала нагрузки.

Она заметила меня.

— Не лезь! — крикнула, не оборачиваясь. — Уходи к причалу, там людей не хватает!

Я послушался.

Позже мне было стыдно за то, каким облегчением это было — получить приказ и не решать самому.

Свенна я встретил у причала, и он был не один: с ним стояли Гуннар, Ольгерд и ещё человек шесть — тех самых, кто ставил со мной вышки, — и все шестеро держали в руках гарпуны с промысловых лодок.

— Арбалеты! — крикнул Свенн, увидев меня. — Десять штук на носах, все заряжены!

Мы успели снять четыре, прежде чем стало не до этого.

Из четырёх выстрелов попали два. С расстояния в двадцать шагов, по движущейся цели, с земли, а не с качающейся лодки — я потом долго думал, что поправки, которые я вымерял под качку, здесь только мешали.

Двух тварей это остановило. Не убило — остановило, дав время подойти с гарпунами.

Своей тварью я обзавёлся ещё у складов, когда бежал к остальным.

Не выбирал — она вышла на меня из-за угла сарая, там, где я пробегал к берегу, и оказалась между мной и всеми остальными.

Обычная. Семь с четвертью шага. Правая сторона достаёт хуже — я знал это лучше, чем собственный рост.

Я ушёл от первого удара.

Это получилось само, без всякого решения, так же, как получалось на берегу с Хельгой — шаг в сторону, разворот корпуса, вес на дальнюю ногу. Тварь пронесла лапу мимо, туда, где я был вдохом раньше.

Я ушёл и от второго.

И на этом моё умение кончилось.

Потому что после второго нужно было бить, а бить было нечем. У Хельги в такой момент в руке оказывался топор. У меня в руке не оказалось ничего, кроме собственной руки, и я ударил ею — в бок, справа, туда, где рёбер девятнадцать вместо двадцати двух.

Удар вышел хороший. Я почувствовал его всем телом, от кулака до пятки, и он был быстрее и злее всего, что я мог сделать месяц назад.

Твари это явно не понравилось — судя по хрусту, который я услышал, и по тому, как она после этого начала реагировать.

Я ударил второй раз, ниже, в сустав передней конечности — четыре сустава, самое слабое место в конструкции, — и мне получилось повредить сустав.

Она резко развернулась ко мне всей тушей и бросилась тем самым рывком. Только на этот раз я мог его различить — и потому в последний момент увернулся от лапы.

И я понял, что сделал.

Я ранил её не так сильно, как хотелось бы. Зато разозлил знатно.

Дальше было отступление. Я пятился, уходил, снова пятился, и с каждым шагом расстояние между нами становилось меньше, потому что она делала полтора моих шага за раз, а мне некуда было деваться — за спиной стенка сарая, слева бочки, справа открытое пространство, на котором она достанет меня в три прыжка.

Голова считала.

Она считала всё это время, спокойно и отчётливо, как считала на вышках: сколько шагов до угла, сколько до бочек, за сколько ударов сердца она преодолеет открытое место, если я побегу. Считала и выдавала ответ, который мне не нравился.

Четыре удара сердца до угла. Ей нужно три.

Впервые за всю осень я пожалел, что голова у меня прояснилась. Раньше в такие моменты она хотя бы путалась и не успевала посчитать, чем всё кончится.

Я успел подумать, что Кассий был прав. Ровно теми словами, какими он это сказал: не путать уверенность на площадке с уверенностью там, где будут твари.

На площадке Хельга останавливалась, когда я падал неправильно.

Эта не остановится.

И тут мимо пробежал человек.

Именно так — пробежал. Не остановился, не встал в стойку, не крикнул мне пригнуться. Он бежал в сторону берега, к большой твари, и моя оказалась у него по пути.

Он снёс ей голову на ходу.

Одно движение, слева направо, не сбавляя шага. Голова упала раньше туши. Он даже не обернулся посмотреть, что получилось, — просто побежал дальше, туда, куда бежал с самого начала.

Я стоял и смотрел, как оседает на землю то, от чего я только что не мог уйти.

На вид ему было лет тридцать. Я узнал его — тот самый молодой южанин, который на причале нёс свёрток в промасленной ткани так бережно, будто в нём было что-то живое.

Он бежал мимо и снял мою смерть с плеч между делом, как снимают паутину с дороги.

Я нашёл его через час, когда всё уже кончилось.

Он сидел на перевёрнутой лодке и точил клинок — длинный, слегка изогнутый.

Клинок переливался на свету. Не отблеском, как отливает начищенное железо, — свет шёл будто из самого лезвия, изнутри, ровно и слабо, и не менялся, когда я сдвинулся в сторону.

— Я хотел сказать спасибо, — сказал я.

Он поднял голову. Вблизи стало видно, что ему не тридцать — то ли сорок, то ли больше, просто лицо не показывало возраста, как у всех у них.

— За что?

— За тварь у складов.

Он подумал секунду, вспоминая. Вспомнил не сразу.

— А. — Он вернулся к клинку. — Не за что. Она была по дороге.

— Она была по дороге ко мне.

— Она была по дороге к большой. — Он провёл камнем по лезвию, посмотрел на свет, провёл ещё раз. — Если бы я обходил каждую тварь, которая стоит между мной и делом, я бы до сих пор шёл до причала. А кто-нибудь из той толпы бедолаг, что пыталась «сражаться» с той тварью, был бы уже мёртв.

Он сказал это без всякой рисовки, тем же ровным тоном, каким Асгейр говорит про гнилую доску.

— Ты неплохо уходил, — добавил он, не поднимая головы. — Два раза ушёл чисто. Плохо, что потом решил сблизиться и ударить.

— Почему плохо? Я бил справа. У них справа слабее.

— У них справа слабее, чтобы достать тебя. А не чтобы их бить голыми руками, даже не используя силу врат. — Он наконец посмотрел на меня прямо. — Ты не ранил бы её серьёзно. Ты просто её разозлил.

Я это понял ещё в тот момент, когда она бросилась на меня рывком. Но услышать это сказанным вслух, спокойно, человеком, который снёс ей голову на бегу, оказалось совсем другим делом.

— Что нужно было делать?

— Отходить и звать на помощь. — Он пожал плечами. — Ты не боец. Это не оскорбление, это видно за версту. Боец без оружия — тоже не боец, а я не видел у тебя даже ножа.

Ножа у меня действительно не было. Я выбежал из дома, не взяв ничего, потому что в голове у меня в тот момент было только слово «рог».

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он назвался. Рагнар.

Позже мне сказали, кто он: правая рука конунга. Один из двух сильнейших в клане.

Он спас меня от смерти по дороге и через час не помнил об этом.

Двух больших держали у самой воды.

Я вышел туда вместе с общим движением и увидел это издалека: толпа человек в полсотни, растянутая полукольцом, и в середине — две туши по четырнадцать шагов, которые эта полсотня держала на месте и не могла ни свалить, ни подпустить ближе.

Держали хорошо. Гарпуны, топоры, смена по очереди — я узнал расстановку, её ставил Торкель.

Держали — и всё. Дальше этого дело не шло.

А потом в одну из них ударил клинок.

Я увидел его целиком, от начала до конца, и до сих пор не могу решить, что́ именно видел.

Это была не тень удара, какую оставляет Хельга, — не смазанное движение воздуха, которое замечаешь краем глаза и потом три дня не уверен, было ли оно. Это был клинок. Различимый полностью: длинный, слегка изогнутый, ровно очерченный по краю — как если бы кто-то вырезал форму меча из самого света и швырнул её через полсотни шагов.

Он попал твари в бок и оставил явно видимый порез, из которого сразу стала сочиться кровь.

Толпа отшатнулась вся разом — не от твари, от удара.

Тварь развернулась в ту сторону, откуда он пришёл.

Конунг шёл пешком.

Шагах в пятидесяти, вдоль кромки воды, спокойным ровным шагом, каким ходят по своему двору. Один. Клинок он держал в опущенной руке.

— Оставьте её на меня! — крикнул он, не повышая голоса больше, чем нужно, чтобы услышали. — Разбирайтесь со второй!

И тварь пошла к нему.

Она попыталась ускориться.

Я видел это движение — тот самый рывок, которым у длинного дома взяли моего отца, — и не увидел его завершения.

Потому что конунг ударил.

Не остановился, не встал в стойку, не замахнулся широко — просто повёл рукой на ходу, и второй клинок ушёл к твари и подсёк ей передние конечности в тот самый миг, когда она отталкивалась.

Тварь споткнулась.

Она попробовала снова. Он ударил снова.

И ещё раз. И ещё.

Каждый раз, когда она собиралась для рывка, клинок ударял в неё раньше, чем рывок начинался, — и всякий раз она теряла шаг и вынуждена была начинать заново.

Он шёл, не меняя темпа. Как человек, который знает, сколько шагов ему осталось, и не видит причин идти быстрее.

Когда между ними осталось шагов десять, конунг пропал.

Именно так. Не размазался, не мелькнул — я не поймал ни одного промежуточного положения. Вот он идёт. Вот его нет.

Вот он стоит за тварью, спиной к ней, с опущенным клинком.

Тварь ещё стояла.

Потом её верхняя половина поехала вбок и вниз, отделяясь от нижней по длинному косому разрезу, прошедшему через всё тело наискось, — и обе половины упали не одновременно.

Конунг обернулся не сразу.

Постоял, дал ей осесть. Потом подошёл, наклонился над тем, что осталось от груди, и что-то оттуда достал.

Я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть. Видел только, что оно небольшое — помещалось между двумя пальцами — и что он поднял это к свету и разглядывал довольно долго.

А потом улыбнулся.

Не победе. Тому, что держал в пальцах.

Так улыбается человек, который наконец нашёл вещь, за которой пришёл, и убедился, что она именно та.

Он спрятал её куда-то под плащ, вытер клинок о шкуру твари и пошёл ко второй, которую всё ещё держала полусотня.

Всё кончилось к тому времени, когда солнце встало полностью.

Пятнадцать туш. Я пересчитал их сам, дважды, потому что первый счёт мне не понравился: двенадцать обычных, три больших. В прошлый раз, в третью волну, их было десять. И одна крупная.

Наших потерь не было.

Ни одного человека из посёлка — ни из дома Хальвара, ни из Серого Паруса, ни из тех, кто ставил вышки со мной. Ни одного.

Гостей погибло шестеро.

Все — из тех, кто спал в лагере на склоне и не был ни в дозоре, ни рядом с оружием, когда прозвучал рог. Все — из кланов, которые не отправили своих в патрули.

Человек с оленем на лице был среди них.

Я узнал его по татуировке, потому что больше узнавать было не по чему. Он вчера сказал, что живёт в трёх днях плавания отсюда и никаких тварей отродясь не видел. Сегодня он увидел одну, вблизи, и это оказалось последнее, что он увидел вообще.

Я стоял над ним и пытался почувствовать хоть что-то похожее на то, что чувствуют в таких случаях.

Не получалось.

Получалось только одно, простое и стыдное: если бы его клан поставил людей в дозор, как десятки других кланов, — он был бы жив.

Наши потери были нулевые не потому, что нам повезло. Они были нулевые потому, что мы месяц непрерывно готовились, а половина съезда об этом даже не спросила.

Кассия я нашёл у воды.

Он стоял в стороне от всех, у самой кромки, и смотрел не на туши и не на людей, а туда, где горловина сужалась перед открытой водой.

— Ты дрался? — спросил я.

— Немного.

По его виду сказать было нельзя вообще ничего. Ни крови, ни грязи, ни рваной одежды. Обувь сухая, хотя он стоял в двух шагах от прибоя.

Я отметил это и не стал спрашивать. Просто положил рядом с остальным, что уже лежало без ответа.

— Пятнадцать, — сказал я. — В третью волну было десять.

— Знаю. Я считал.

— И что это значит?

— Что копилось дольше. — Он не отводил взгляда от воды. — Волна больше предыдущей. Следующая будет больше этой.

— Насколько больше?

— Не знаю, — сказал он, и это «не знаю» прозвучало у него совсем не так, как звучало раньше — не как отказ отвечать, а как настоящее незнание. — Раньше я думал, что примерно понимаю, с какой скоростью это растёт. Сегодня утром перестал понимать.

Конунг подошёл к тушам, когда их стаскивали в одно место.

Он обошёл большую — ту, что развалил надвое, — потом обошёл обычную. Присел на корточки у второй, взял её за верхнюю губу, оттянул, посмотрел на зубы. Сказал что-то своим, коротко, на своём наречии.

Один из его людей записал.

Я стоял достаточно близко, чтобы это увидеть, и достаточно далеко, чтобы не расслышать слов, — и потому единственное, что я вынес из этой картины, было ощущение: он не удивлён.

Никто из его людей не был удивлён.

Они дрались с тварями не как люди, впервые увидевшие невиданное. Они дрались с ними как с работой, которую делали раньше и знали, чего от неё ждать.

Конунг поднялся, отряхнул руки и посмотрел прямо на меня.

Второй раз за эти дни.

— Твой станок? — спросил он, кивнув в сторону первой вышки, где всё ещё лежала пришпиленная болтом тварь.

— Мой.

— Хорошая работа.

Он не сказал больше ничего и пошёл дальше, туда, где Астрид уже собирала старейшин, — а я остался стоять с мыслью, которую до этого утра ни разу не думал вслух.

Всю осень я считал, что главное — успеть. Построить, вооружить, укрепить, не опоздать до снегов.

Теперь я стоял среди пятнадцати туш, из которых одну положил человек, как будто прогуливаясь по берегу, а другую — кот, и понимал, что считал не то.

Успеть было мало.

Главным было — чтобы вот эти люди пошли с нами.

Не потому что нас мало. Потому что то, что для нас было смертью — четырнадцать шагов, двадцать глаз, четыре человека за раз, — для них было рядовым противником. Одним из. Тем, у которого смотрят зубы и что-то записывают в книжечку.

Я не знал, чего они за это попросят.

Но уже понимал, что просить будут, и что цена, какой бы она ни была, окажется меньше, чем цена шести человек, спавших в шатрах на склоне, пока их старшие вчера считали мешки зерна.

Вечером я сел и записал всё, что успел заметить за утро.

Двенадцать обычных, три больших. Ни одной с левой стороны горловины — все вышли либо со скал, либо с берега южнее посёлка. Первая — у первой вышки, за час до общего рассвета. Последняя — у причала, уже при полном свете.

Четыре твари на трёх котов. Одна на станок с вышки. Одна на конунга. Две остановлены арбалетами с лодок, добиты гарпунами. Остальные — на всех прочих.

Шесть погибших, все из спавших. Ноль из стоявших в дозоре.

Я смотрел на эти числа и понимал, что они складываются в одно предложение, которое я уже могу произнести и которое вчера ещё не имел права произносить вслух.

Мы выстояли не потому, что были сильными.

Мы выстояли потому, что были готовыми — и потому, что среди гостей нашлись те, кто оказался сильным настолько, что это могло перекрыть даже всю нашу подготовку.

Оставалось убедить их остаться.