Огонь в очаге прогорел за ночь до углей, и мать раздувала его на коленях, когда я спустился вниз. Хельга уже сидела у стола — правой рукой держала кружку, левой осторожно поправляла повязку под рукавом, и по лицу было видно: срослось не до конца, но она об этом не скажет.

— Идёшь на линию? — спросила мать, не оборачиваясь.

— Да.

— Хлеба взять не забудь.

Это было всё, что она сказала, и это было к лучшему: разговоры о вчерашнем ещё саднили слишком свежо, чтобы трогать их языком — вроде уже не больно, а всё равно проверяешь.

Дощечку с расчётом я убрал в нижний ящик верстака ещё ночью, к остальным двадцати трём. Доставать её снова я не собирался — можно раскладывать погрешность хоть двадцать раз, итог не изменится. Хватило одного.

Итог совета был прост, и от простоты не легче: никто не назвал ни одного срока. Сколько дней весть будет идти до дальних кланов — неизвестно. Сколько они будут съезжаться — неизвестно. Сам Совет кланов — ещё одно неизвестное. А после него все, кто приехал, должны будут ещё разъехаться по домам, начать снаряжать людей и слать гонцов в школы — тоже без числа, потому что Астрид вчера ушла от прямого вопроса, да и мне хватило одного взгляда: назвать день значило бы пообещать, что к этому дню всё будет готово, а обещать она не собиралась, да и, скорее всего, сама не знала, сколько уйдёт времени на сбор кланов.

Мне всегда не нравились уравнения с неизвестными, тем более с таким количеством неизвестных и ни одной постоянной — а значит, выходило, что времени у меня ещё меньше, чем этих неизвестных.

Считать чужие сроки я не мог. Мог посчитать один свой: сколько дней осталось до снега на северной линии.

Значит, ждать я не буду. Начну сегодня.

Посёлок за окном был всё тем же, но что-то было не совсем как я привык. Дым из труб поднимался как обычно, собаки лаяли на чаек как обычно, но люди на улице держались иначе — не пряча взглядов, как прятали месяц назад, когда мимо проходил я или кто-то из дома Хальвара.

Свенн ждал меня у сушил — рано, раньше, чем я думал его застать. Правая рука лежала свободно, левой он придерживал бок, и по тому, как аккуратно он садился на бревно, было ясно: ребро ещё болит.

— Не ходи со мной сегодня, — сказал я. — Бревно в двенадцать шагов потаскаешь — и ребро тебе спасибо не скажет.

— Мне всё равно. Сидеть без дела — хуже.

Спорить с ним было бесполезно ещё в те времена, когда он смотрел на меня как на пустое место, а теперь — тем более: между нами долг, о котором ни один из нас не сказал ни слова, и оба знали, что не скажем.

— Асгейр обещал лес, — сказал я. — Сосну на распорки, дуб на упоры. Стужень не дам, его и на лодки не хватает.

— А людей?

— Людей мы с тобой наберём сами.

Набирать оказалось проще, чем я думал. Оказалось, посёлок за одну ночь стал другим посёлком — тем, где Совет вслух назвал вину Бродира, и никто больше не смотрел на меня как на мальчика, по вине которого всё случилось, и не сторонились, как прокажённого. Гуннар вышел из дома с лопатой в руках — той самой, с которой пришёл на насыпь месяц назад, — молча кивнул и пошёл следом, не спрашивая, куда. Ольгерд явился с топором за поясом и сказал только: «Показывай», — без единого слова о том, что было на Совете, за что я был ему благодарен больше, чем за топор. Ещё восемь человек набрались за то время, пока я обошёл причал: кто-то из дома Хальвара, кто-то — просто те, кто хотел делать что-то руками, а не сидеть и ждать вестей.

Десяток. Ровно столько, сколько нужно на одну вышку разом.

До северной линии идти было не быстро по каменистой тропе, и всё это время я шёл впереди и слушал, как за спиной переговариваются люди, которых я никогда прежде не вёл никуда. Непривычное чувство — не то чтобы неприятное, скорее такое, для которого у меня пока не было слова.

Линия встретила нас так же, как оставила месяц назад: семь вышек вдоль скал. Пятая, шестая и седьмая — новые: шестую починили, седьмую поставили заново ещё в начале осени. Первая перебрана давно. Вторая и третья стоят как стояли, у третьей подгнила лестница на втором марше.

А четвёртую так и не выправили. Столб увело, помост держится на трёх точках вместо четырёх, отвес показывает полтора локтя.

Гест стоял на ней двадцать лет и привязывался на ночь верёвкой.

Теперь там стоял другой человек.

Я не стал задерживаться взглядом. Работа не ждёт, пока горюешь.

— Начнём с четвёртой, — сказал я и указал туда, где помост держался на трёх точках вместо четырёх. Такой перекос виден и без отвеса.

— Она столько лет так стоит, — заметил один из новых, парень лет двадцати, чьего имени я ещё не спросил.

— Стоит до поры до времени. А как сложится — сложится уже на ком-то. Я хочу, чтобы она держала не только человека, но и самострел немалых размеров.

Он не нашёлся, что ответить, и это было к лучшему — препираться с людьми, которых веду в первый раз, я не собирался.

Отчего столб увело, я гадать не стал.

Постучал костяшками, как делаю всегда, прежде чем взяться за инструмент.

Звук вернулся не тот.

Глуше, чем должен, — будто под корой сидело другое дерево, не то, что снаружи.

Объяснять это Гуннару я не стал, да он и не спрашивал. Просто взял нож и начал резать слой за слоем.

Кора была цела. Под корой плотная сосна. Под сосной труха.

Столб подгнил у самого основания и осел под собственным весом. Четвёртая опора с тех пор висела в воздухе, не доставая до земли на палец.

Двадцать лет.

Асгейр приехал через полчаса, с телегой леса, и застал меня по локоть в гнилой щепе.

— Ты это как углядел? — спросил он, спрыгнул и присел рядом на корточки. — Я сорок лет с деревом работаю. Гниль по запаху определяю, а не по тому, как нога проседает. А тут кора целая.

— Постучал, — сказал я.

Это было правдой. Не всей.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для такого ответа, и переспрашивать не стал.

Асгейр вообще не переспрашивает, когда результат перед глазами. У него есть такая черта, и я за это ему благодарен уже второй месяц.

— Клин под ногу поставим шире обычного, — сказал он вместо расспросов. — Раз добрались до гнили, лучше с запасом. Чем через год сюда снова лезть.

Мы поставили. Четвёртая опора встала вровень с остальными и вышла крепче прежней вдвое.

К полудню четвёртая вышка вновь стояла на всех четырёх точках, и я взялся за то, ради чего собрал людей больше, чем на обычный ремонт: за первый самострел.

Идея была крайне простой. Гарпунная снасть, которой били китов и луденей поколениями, — тяжёлый лук на станке, тетива из скрученной жилы, спуск через рычаг. Я не выдумывал новое, я собирал старое, но иначе — и собирал с нуля.

Дуги укоротил и слегка утолщил. Тетиву сделал толще прежнего, а под неё поставил отдельную систему натяжения — один рычаг такого усилия не выдержал бы, пришлось усилить и его.

Станок собрал на трёх ногах, а не на одной. Тренога, распорки из дуба. Всё ради одного: чтобы отдача уходила в дерево, а не заваливала стрелка вместе со станком.

Упор переделал — держать удобнее, и целиться тоже. Сам механизм посадил на вращение: разворачивать можно, не переставляя треногу целиком.

На вышке под ноги треноги вырезали гнёзда. Станок можно переставить в любую сторону, какую потребует вышка, а не только в ту, что смотрит на воду.

— Зачем тебе целых три ноги? — спросил Гуннар, разглядывая треногу с прищуром, каким обычно смотрят на что-то подозрительное.

— Затем, что одну погнёт при первом же выстреле, а твари редко ходят по одной, да и на одной опоре не получилось бы сделать станок передвижным.

Он кивнул и взялся за пилу.

Работали до вечера. Руки саднило от смолы и заноз, спину — от наклона, которой я месяц назад ещё не выдержал бы, а теперь не замечал.

Свенн таскал доски уже двумя руками. Ни разу не заикнулся о боли — и ни разу не заговорил обо всём остальном, что случилось между нами за эту осень.

К закату четвёртая вышка стояла со станком. Первым из семи.

Кассий пришёл к нам под вечер — не за делом, просто шёл мимо, что-то считая или говоря сам с собой, затем повернул к нам. Остановился у станка, тронул тетиву пальцем, не глядя на меня — он вообще редко смотрел прямо, поворачивал к собеседнику лицо, а не взгляд, — и сказал:

— Хорошая мысль. У нас такое зовут иначе, но суть та же.

— У вас это тоже вырезают из подручного?

— У нас это куют. Но подручного у вас больше, чем кузнецов, а времени меньше, чем того и другого. Ты проделал хорошую работу.

Он ничего не спросил про Совет — ни про сроки, ни про Бродира и моё решение. Я думаю, он и сам всё просчитал, ведь он далеко не глупый человек, да и по срокам — сколько нужно времени на весть, сборы и решение — понимает лучше всех в посёлке, ведь ему всяко пришлось пройти мимо большинства, чтобы добраться до нас.

— Сколько твари ждут, прежде чем прийти снова? — спросил я вместо всего этого.

— По-разному. Сказать точнее не смогу.

— Негусто с точностью.

— Точность — это то, чего у меня для тебя нет, — сказал он, и в голосе не было извинения, только то ровное признание, к которому я уже начинал привыкать. — Есть только то, что бездна дышит, а тварям всё равно, куда идти. Это не число. Это направление.

Направление у меня уже было. Оно шло вдоль этих семи вышек и заканчивалось там, где я стоял.

В прошлый раз я прошёл всю линию за четыре дня.

Налегке: сумка, сажень, моток бечевы.

Теперь нас десятеро, и мы тащим лес, станки и инструмент. По скалам с грузом выходит вдвое медленнее — шесть дней только на переходы, и это если идти без остановок.

Останавливаться придётся дважды.

Четвёртая — столб. Тут уже полтора дня, как я и думал. Третья — лестница, второй марш. День, не больше. Плюс установка станков.

Остальные пять только осмотреть: первая, вторая и пятая стоят, шестую и седьмую мы делали сами и знаем, что там только нужно поставить станки.

Выходит двенадцать дней. Может, четырнадцать — если погода позволит.

Домой между вышками не сходишь.

От четвёртой до посёлка полтора дня в одну сторону. Сбегать за забытым топором — значит потерять три дня на топор.

Поэтому берём всё сразу и с запасом. Потому телега такая тяжёлая, что на подъёме её толкают вшестером.

Асгейр обещал подойти лодкой, как освободится верфь, — раз в несколько дней, не чаще. У него своя работа, и мы не единственные, кому он нужен.

С этим и легли спать — впервые не дома, а у костра под четвёртой вышкой, там, где двадцать лет стоял Гест.

Мёртвой черты с этого места было не видно — мешал выступ скалы. Я сходил проверить, хоть и знал ответ заранее.

Не видно и отсюда.

— Каждую ночь к воде ходить будешь? — спросил Свенн, не поднимая головы от костра.

— Пока не перестанет быть нужно.

— А потом?

Я не ответил, потому что не знал сам, что перестанет быть нужно раньше — вода или я.

Дальше дни пошли одним куском — и в этом было что-то почти милосердное.

Лестницу на третьей — ту, что подгнила на втором марше, — перебрали за день: доски меняли одну за другой, пока новая не легла так же плотно, как держалась бы вросшая. Первую и вторую тем временем просто снарядили станками — там нечего было чинить, только ставить.

Свенн ворчал, что я вымеряю щепки, которые всё равно унесёт первым же штормом.

Я отвечал, что от щепки, вымеренной неверно, вышка падает не при первом шторме, а при десятом, когда все уже забыли, что она вообще была новой.

Он не спорил дальше. Не потому что соглашался — ребро к тому времени срослось настолько, что таскать доски стало важнее, чем спорить.

Асгейр пришёл лодкой на пятый день. Привёз лес, гвозди, вяленую рыбу — и разговор.

— Гонцов разослали, — сказал он, сгружая доски. — В школы. Двое ушли ещё при нас, ещё столько же уйдут к концу недели.

— Куда именно?

— Туда, где ближе. Дальше пока не решили — не знают, кому доверять весть такого веса.

— А обратно ждать когда?

Он посмотрел на меня так, как смотрел на неровный шов — не с укором, а с тем терпением, с каким объясняют очевидное человеку, который просто не в том месте стоял, чтобы услышать это раньше.

— Когда придут. Никто тебе не скажет число, Стейн. Ни про гонцов, ни про съезд. Астрид не назначает сроков не потому, что не хочет, а потому что назначенный срок — это обещание, а обещать она не будет ничего, чего не может исполнить.

Это было ровно то, что я уже понял сам, и всё равно неприятно было услышать это вслух.

— Тогда я буду делать то, что могу делать.

— Вот это, — Асгейр кивнул на вышку, — по-честному.

Рассказал и остальное, между делом. Старейшины не стали ждать съезда: посёлок готовят к тварям отдельно от похода. Дозоры удвоили. Двери длинных домов на отшибе укрепили новыми засовами — не против тварей, против паники, если рог зазвучит ночью. Детей вечерами гоняли через двор с рогом, пока не начинали бежать к длинному дому не думая, ногами, а не головой.

Всё это шло рядом — вышки, гонцы, дозоры. Три дела разом, ни одно не дожидаясь другого.

Погода повернула к худу на второй неделе. Ветер зашёл с северо-запада, море посерело, а по утрам на камнях стала держаться корка инея — приходилось скалывать, прежде чем ставить ногу.

У шестой вышки Ольгерд поскользнулся на обледенелом уступе. Если бы Гуннар не поймал его за пояс, дело кончилось бы не ушибом, а телом на камнях внизу.

После этого я поставил условием: обвязываться верёвкой при работе выше человеческого роста. Не попросил — поставил. Никто не спорил.

Разница между просьбой и условием чувствуется быстро, когда за спиной у тебя человек, который однажды уже ловил чужой пояс на весу.

Шестую укрепили. К седьмой, той, что заменили целиком ещё осенью, почти ничего чинить не пришлось — только достроить станок.

На этом мы едва не встали: дерево на распорку кончилось, а Асгейр освободится с верфи не раньше чем через два дня — дело было не в пути, а в очереди из тех, кому он тоже нужен.

— Значит, два дня отдыхаем, — сказал Свенн, растягиваясь у костра.

— Два дня доводим до ума то, что уже стоит, — сказал я. — Семь станков на линии, а как следует проверен — ни один. Крепления, натяжение, ход рычага. Заново, на каждом.

— А арбалеты для лодок?

— Не здесь. Это работа мастерской, а не скал. Дома и сделаем.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Отдыхаю, когда нечего мерить.

Это было почти правдой. Свенн понял её ровно настолько, чтобы не переспрашивать дальше.

— Кассий говорил тебе, сколько до съезда? — спросил он в один из этих дней отдыха, глядя в огонь.

— Нет. Он не знает.

— А ты веришь, что не знает?

Я подумал об этом дольше, чем требовал простой вопрос.

— Верю, — сказал я наконец. — У него достаточно других тайн, чтобы не выдумывать эту.

Свенн хмыкнул — не согласие и не спор, что-то среднее.

Домой мы вернулись на тринадцатый день, к вечеру, с пустой телегой и семью готовыми станками за спиной.

Дома горел огонь.

Мать не спала — теперь это было привычным делом, а не тревогой — и штопала что-то у очага. Хельга сидела рядом, левой рукой держала клубок, чтобы нить не запуталась.

— Ел? — спросила мать.

— Сейчас поем.

— Закончили с линией?

— Закончили. На четвёртой был столб, на третьей — лестница. На остальных подлатали то, что требовало починки, и поставили станки. Семь из семи.

Хельга подняла на меня взгляд — оценивающий, но уже не тот, что раньше: в нём почти всегда угадывалось сомнение, что у меня получится. Теперь не угадывалось.

— Люди пошли за тобой? — спросила она.

— Пошли.

— Не за именем отца?

— Может, отчасти и за именем. Но топор в руках держали сами, и четвёртую вышку я выправил не именем.

Она не улыбнулась — Хельга и раньше улыбалась редко, — но как будто после моих слов сидеть стала посвободнее.

Я доел, поднялся к себе и уснул быстрее, чем за всю осень до этого.

Работа не лечит горе. Но, кажется, это единственное, что позволяет с ним справляться — а мне почти ничего другого и не остаётся: без третьих врат я не могу избавиться от переполняющей меня энергии иначе, чем работой. Наверное, поэтому я и работал иногда даже тогда, когда остальные спали, — и мы закончили быстрее, чем я рассчитывал сначала.

Вечером, укладываясь, я в последний раз за эти тринадцать дней вытащил дощечку с двадцать четвёртым расчётом. Посмотрел. Убрал обратно, ничего не меняя.

Ответ не изменился. Зато линия за эти дни стала другой линией, и это было единственное число, которое я мог предъявить самому себе честно.

Семь вышек. Семь станков. Ещё десять заготовок ждут очереди — их будем ставить теперь на лодки, никуда не выходя из посёлка. И одна тренировка с Кассием, назначенная на завтрашний вечер, — тоже без числа. И это определённость, которой мне хватало.