Первое утро дома я проспал.

Разбудила меня мать и, судя по солнцу за окном, специально дала мне времени выспаться.

Тело ещё помнило работу на линии: плечи ныли, кости ломило, и никуда не хотелось идти — но идти было нужно.

В мастерской ждали десять заготовок.

Я разложил их на верстаке в ряд и долго стоял, просто глядя на всё это добро. Дуги, тетивы, рычаги — то же самое, что на вышках, только меньше и точнее: лодка не прощает лишнего веса на носу так, как это простила бы вышка.

Первый собрал за день. Второй — за полдня, потому что руки уже знали, куда лезть.

К вечеру пальцы были в занозах хуже, чем за все время на линии.

Свенн зашёл под конец дня — ребро ещё побаливало, это было видно по лицу, когда он облокотился о косяк.

— Хельга попросила передать, чтобы ты пришёл сегодня во двор.

— Знаю.

— Она попросила прийти пораньше. — Он помолчал. — Спрашивает, готов ли ты снова к тренировкам.

Я был готов морально, но физически тело ещё ныло — Хельге это объяснять было бесполезно.

Двор меня встретил той же плотно утоптанной землёй, что и раньше.

Сестра стояла посередине, левой рукой разминая правое запястье — привычка, которую я не видел с самого нападения. Значит, рука снова слушается настолько, что можно её разминать перед делом, а не беречь.

Кассий уже сидел у забора. Пришёл, как и обещал.

— Стойку, — сказала она.

Я встал.

— Ниже.

Я опустился ниже.

— Хуже, чем месяц назад.

Это не было правдой, но спорить с ней об этом было так же бессмысленно, как спорить с погодой.

Мы начали с основ рукопашного боя — тех самых, что она в меня вбивала годами: перенос веса, дыхание, положение рук и ног. Тело помнило быстрее, чем я успевал подумать, мышцы помнили всё — наверное, это и называли мышечной памятью.

На третьем заходе она перехватила мой удар и опрокинула меня на землю — без злости и максимально технично.

— Быстрее, чем месяц назад, — сказала она, глядя на меня сверху. — Но по-прежнему медленно.

— Быстрее — это уже что-то.

— Быстрее — это ничего, если тварь быстрее тебя вдвое.

Я поднялся. Она подала руку.

Хельга покосилась на Кассия один раз за весь вечер и продолжила, будто его не было. Только когда мы закончили и я сел отдышаться, он подошёл.

— У неё жёсткая рука, — сказал он.

— Мягче и не нужно.

— Я не говорю, что она не права. — Он сел рядом на бревно. — Я говорю, что таких, как она, мало где найдёшь. Большинство учителей жалеют учеников хотя бы первые полгода.

— Она не жалела меня ни дня.

— Отсюда и толк.

Со следующего вечера тренировки шли в двух местах — двор и берег, через раз, без порядка, который я мог бы предсказать заранее.

Во дворе — только Хельга. Форма, стойка, работа руками и ногами до одури, пока тело не начинало делать правильно само, без команды головы.

На берегу — Хельга и Кассий вместе. Там было тише и холоднее, ветер с воды тянул сквозь одежду, и разговоров выходило больше, чем ударов.

— Почему на берегу, а не во дворе? — спросил я как-то Кассия, растирая замёрзшие пальцы.

— Во дворе ты знаешь каждый камень под ногами. Здесь — нет.

— И что с того?

— Тело, которое думает, что знает почву, останавливает часть внимания. Здесь оно продолжает искать её каждый раз заново.

Хельга хмыкнула — не соглашаясь и не споря, ровно тем звуком, каким она обычно признавала, что довод неглупый.

Днями я занимался арбалетами, а вечерами снова ходил на тренировки.

Первый готовый мы поставили на лодку Асгейра — для проверки.

Вышли на воду ранним тихим утром, я на носу, Асгейр на вёслах, Гуннар следил за привязанной на берегу верёвкой — на всякий случай.

— Бей по камню, — сказал Асгейр, кивая на валун в двадцати саженях от нас.

Я взвёл арбалет, направил на валун и прицелился.

Выстрел.

Лодку качнуло сильнее, чем я рассчитывал — станина держала вес иначе, чем на суше.

Выстрел ушёл в сторону на полтора локтя.

— Ещё раз, — сказал я.

— Заново пересчитывать будешь? — спросил Асгейр.

— Буду. Здесь другая опора — значит, другой запас на снос.

Второй выстрел лёг ближе. Третий попал.

— Вот это — другой разговор, — сказал Асгейр.

В мастерскую в тот день я вернулся с мокрыми по колено штанами и списком поправок для остальных девяти станин — угол упора, высота ложи, натяжение под качку. Свенн, увидев список, присвистнул.

— Ты когда-нибудь остаёшься доволен результатом?

— Было пару раз, ещё при Брине. Но он мне быстро указывал на недоработки, и я всё равно переделывал.

— Значит, будешь переделывать.

— Значит, буду переделывать, — согласился я. — Лучше здесь, на суше, чем там, где переделать не выйдет.

Через несколько дней готовых, с поправками, было четыре. Асгейр приходил проверять крепление на каждом — не потому, что не доверял моей руке, а потому что нос лодки не прощает ошибок, тем более в море, а назад уже не вернёшься и не переделаешь заново.

— На вышках у тебя был запас, — сказал он, простукивая станину. — Здесь запаса нет. Лодка перевернётся раньше, чем ты успеешь понять почему.

— Я это уже учёл. После первой заготовки.

— И что вышло?

— То, что везу тебе на проверку четвёртую, а не первую с теми же ошибками.

Он кивнул, и по глазам было видно, что объяснений ему хватило.

Дни на арбалетах шли размереннее, чем вечера на тренировках.

К концу первой недели арбалетов было готово шесть.

К середине второй — восемь, и Асгейр перестал приходить проверять каждый: два последних он только осмотрел издали и кивнул, не подходя.

— Это доверие или лень? — спросил я.

— Доверие, — сказал он. — Лени у меня отродясь не водилось, только годы, которые всё равно её напоминают.

К девятому готовому я перестал делать поправки после каждого выстрела — станина держала качку сама, без пересчёта, потому что руки уже помнили нужный угол раньше головы. Гуннар помогал с тетивами, Ольгерд — с распорками, и втроём мы укладывались в день на станок, если не мешала погода.

— Последний, — сказал Гуннар, кивая на десятую заготовку, разложенную на верстаке.

— Последний, — согласился я.

Он посмотрел на меня, будто ждал ещё чего-то — какой-то фразы, которой заканчивают такие вещи, — но я не нашёл, что сказать, кроме того, что уже сказал.

Кассий рассказал в тот вечер про Безмолвный город — не подробно, вскользь, будто оговорился, хотя оговариваться он не умел никогда.

— После того, что здесь случится, я пойду дальше на юг, — сказал он, глядя на воду. — Есть край, где в похожие места ходят чаще, чем где-либо ещё. Мне нужно там побывать.

— Зачем?

— Затем же, зачем я здесь. Смотреть на то, что обычно не подпускает к себе никого.

— Это далеко?

— Дальше, чем ты сейчас можешь представить расстояние, — сказал он, и в голосе не было превосходства, только констатация, как обычно у него бывает.

Больше в тот вечер он ничего не добавил, и я сам тогда не настроен был на расспросы.

Разговоры на берегу редко начинались с чего-то важного и почти всегда к нему приходили.

— А мне вот интересно, а у нас на Севере бывают вообще войны? — спросил я однажды вечером.

— Между кланами? — Хельга покачала головой, не поднимая взгляда от перевязи, которую как раз проверяла у меня на запястье. — Я спрашивала об этом отца, когда мне было лет двенадцать. Он сказал, что войн на Севере не помнил даже его отец.

— А кто тогда решает, когда всем собираться, когда воевать? — Я повернулся к Кассию. — Старейшины?

Он посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрел, когда кто-то делал наблюдение правильно.

— Формально — да, — сказал он. — По факту — нет.

— Тогда кто?

— Школы, — сказал Кассий. — Не приказами. Землёй.

Он подобрал с земли камешек, покрутил в пальцах.

— В королевствах или империи каждая большая или малая школа стоит на чьей-то земле. Клан, на чьей земле школа, живёт спокойнее прочих — школа не любит, когда рядом воюют, это портит ей учеников и репутацию. А лучшие ученики со всего Севера идут именно из кланов — не из городов, не из королевств. У вас с детства растят тех, кто потом держит топор всерьёз, а не по праздникам.

Да и на Севере всё немного иначе. У вас не школы стоят на земле кланов, а скорее кланы стоят на земле школ.

— И поэтому нас не трогают.

— И поэтому вас не трогают, — сказал он. — Да и даже если бы было наоборот — как я тебе уже говорил, у вас, пусть и нетренированных, людей с открытыми вратами в разы больше, чем в тех же королевствах. Вас не трогают не из уважения. Из расчёта.

Слово «расчёт» он произнёс без всякой иронии, и я поймал себя на том, что мне это понравилось больше, чем понравилось бы любое другое слово на его месте.

— А тебя школы тоже не трогают? — спросил я.

— Да кому я нужен, — сказал он. — Я вольный исследователь, которого иногда нанимают для разной работы — причём чаще всего те же школы.

— Расскажешь?

— Не сегодня.

Он не сказал этого так, как говорят люди, закрывающие тему. Он сказал это так, как говорят про вещь, которую действительно расскажут — просто не сейчас.

— А если бы школа захотела взять наш берег себе, не спрашивая никого, — спросил я в другой вечер, — она смогла бы это сделать?

— Могла бы. Не сложнее, чем взять горсть песка с пляжа.

— И не берёт почему?

— Затем же, зачем хозяин не срубает дерево, которое каждый год даёт ему яблоки, — сказал Кассий. — Срубить — минутное дело. А растить заново — годы, и не факт, что вырастет такое же.

— Люди для школ — яблоки.

— Вы для школ — урожай, который сам себя растит и сам себя защищает, не прося за это ничего, кроме того, чтобы его не трогали. Лучшей сделки не бывает.

Я долго молчал, вороша это в голове.

— Это неприятная мысль, — сказал я наконец.

— Большинство правдивых мыслей неприятны, — сказал Кассий. — Это одна из причин, почему их избегают.

— А тот южный клан, про который ты упоминал, — спросил я. — Тот, где всё решает один человек. Он тоже чей-то урожай?

— Он тоже, — сказал Кассий. — Но там всё иначе: туда часто идут люди уже после школ, в основном за заработком. Они наёмники, и быт у них сильно отличается от ваших дальних кланов. Хотя и среди ваших кланов есть те, кто обучался в школах, а потом, вернувшись, решил осесть дома.

— Тебе бывает страшно? — спросил я как-то, когда Хельга ушла вперёд по тропе, а мы задержались у воды.

Другой на его месте спросил бы «страшно чего» — потянул бы время, прежде чем ответить. Кассий не потянул.

— Достаточно часто, — сказал он.

— Чего именно?

— Что однажды пойму что-то слишком поздно. Долгая жизнь — не защита от ошибок, это просто больше времени, за которое их можно накопить.

Я не ожидал такого прямого ответа и, кажется, это отразилось на лице, потому что он усмехнулся — одним углом рта, почти незаметно.

— Ты думал, я скажу что-то другое, — сказал он.

— Я думал, ты вообще не ответишь.

— На большинство вопросов я не отвечаю не потому, что боюсь ответить, а потому что ответ никому ещё не помог. Твой — другое дело. Тебе он, может, и поможет.

Никто прежде не объяснял мне так прямо, почему одни мои вопросы получают ответ, а другие — нет. От Асгейра, от Хельги, даже от матери я привык к молчанию как к молчанию — без причины, просто закрытая тема. У Кассия за каждым молчанием стояло решение, и он был единственным, кто вообще считал нужным мне об этом говорить.

Хельга вернулась, и разговор оборвался сам собой — не потому что был секретным, а потому что начинался новый заход, а на заходе она не терпела лишних слов.

— Руки, — сказала она.

Я поднял руки.

Следующий час мы не говорили вовсе.

К середине второй недели что-то стало получаться иначе.

Не быстрее — этого Хельга бы не упустила и не удержалась бы не сказать. Точнее. Удар приходил туда, куда я его вёл, а не туда, куда получалось.

— Стоп, — сказала она однажды, останавливая меня за запястье. — Ещё раз.

Я ударил ещё раз.

— Ещё.

Третий раз она не остановила.

— Ты стал тратить меньше времени на обдумывание следующего удара, — сказала она. — Хорошо это или плохо, ещё не знаю. Но так было не всегда.

Кассий, слышавший это с бревна, ничего не сказал сразу — а после, уже когда мы шли обратно вдоль воды, заговорил сам:

— Она права. Ты меняешься.

— В хорошую сторону?

— Не знаю, — сказал он. — Спрошу иначе: тебе самому кажется, что удар твой, или что он приходит откуда-то, а ты просто не мешаешь?

Я задумался — и не смог ответить сразу, и это само по себе было ответом.

— Вот об этом я и говорю, — сказал Кассий.

Два дня спустя я впервые попал по Хельге по-настоящему.

Не поддалась — она не поддавалась никогда, — а именно попал: она не успела уйти, и удар пришёлся в плечо, то самое, раздробленное.

Она не упала. Отступила на шаг, встряхнула рукой.

— Стоп, — сказал я, роняя руки. — Прости, я не хотел попасть по плечу.

— Бей ещё раз, — сказала она.

— Хельга.

— Бей ещё раз, — повторила она, и в голосе не было ни боли, ни упрёка, только требование. — Если начнёшь беречь меня на площадке, будешь тормозить себя и там, где этого делать не стоит, а стоит поберечь себя.

Я ударил ещё раз. Она ушла от удара — уже без запинки.

— Вот это, — сказала она, — было правильно.

Тем вечером она впервые не сказала «хуже, чем нужно». Я это заметил и ничего не сказал, потому что знал: скажи я вслух — и она найдёт, к чему придраться, лишь бы не позволить этому закрепиться привычкой.

Свенн стал приходить смотреть — не участвовать, ребро ещё не позволяло, а именно смотреть, усевшись на такой же камень, что и Кассий, только с другой стороны двора.

— Ты специально садишься подальше от него? — спросил я как-то, разминая кисти.

— Не специально. Просто у него привычка иногда бормотать себе под нос, а мне это не нравится слушать.

Я оглянулся. Кассий действительно что-то сказал — коротко, вполголоса, глядя в сторону воды, — а через секунду тряхнул головой и снова смотрел на нас, как ни в чём не бывало.

— Он всегда так, — сказал я. — Я спрашивал как-то раз. Он не ответил.

— И ты бросил спрашивать?

— С ним бросаешь спрашивать быстро. Начинаешь понимать, какие вопросы того стоят, а какие нет.

Свенн хмыкнул, но взгляда от Кассия не отвёл ещё какое-то время.

Тренировки к тому времени стали тяжелее — не резко, а так, как тяжелеет вода, если долго идти против течения: сначала не замечаешь, потом замечаешь всё сразу.

Хельга держала темп выше моего на полшага, и я перестал успевать за ней без запаса.

— Устал? — спросила она, когда я в третий раз не удержал стойку.

— Да.

— Хорошо, что признался. Плохо, что только на третий раз.

Она не стала сбавлять темп.

Домой в тот вечер я шёл один — Хельга осталась поговорить с Кассием о чём-то, чего мне слышать не полагалось, и по тому, как оба на меня посмотрели, когда я уходил, я понял, что не полагалось совершенно точно.

Мать не спала.

— Ел? — спросила она, привычно.

— Ел на берегу. Асгейр принёс рыбу.

— Как рука у Хельги?

— Болит к вечеру от нагрузки. Говорит, что это хорошо — значит, срастается правильно.

Мать кивнула и больше ни о чём не спросила.

Она и раньше была немногословной, а после гибели отца будто закрылась в себе совсем. Но с Хельгой, кажется, болтала часто. И к соседям в гости стала заходить хоть иногда — отдыхать. Это уже радовало. А то я начинал переживать.

К концу третьей недели десять арбалетов стояли уже на лодках, полностью готовые к использованию, а тренировки шли уже каждый вечер без выходных — Хельга перестала спрашивать, не устал ли я, потому что ответ был один и тот же слишком много раз подряд, чтобы его переспрашивать.

— Съезд на носу, — сказала она однажды, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — После него времени на такое не будет.

— Значит, сейчас и наверстаем.

— Сейчас и наверстаем, — согласилась она, и впервые за все эти дни в её голосе была не только требовательность, но что-то похожее на спешку.

В ту ночь я лёг и, засыпая, попробовал вспомнить, когда в последний раз тренировка заканчивалась без того, чтобы Хельга сказала «хуже, чем нужно».

Не вспомнил.

Значит, мы идём в верном направлении. И это было хорошо — потому что единственное, чего я боялся, — это не успеть к Совету.

А судя по тому, как она гнала темп на этой неделе, она мыслит так же.