Я проснулся сам, до рассвета, и первое, что понял, — что выспался.

Это оказалось странным ощущением. Неделю я жил в чужом теле, которое не уставало и не отдыхало, а просто шло, — и вот оно вернулось: спина затекла, во рту сухо, левая рука отлежана, и всё это было так хорошо, что я минуты две лежал и радовался ломоте.

Мать спала.

Впервые за пять дней я услышал, как она спит, и это было второе хорошее за то утро.

Совет собрали в полдень.

Не Совет Фьордов — тот был месяц назад, и его перенесли на полгода. Совет домов: одиннадцать глав домов нашего берега, старейшины и просто те, кто пришёл послушать.

Такой Совет собирают, когда что-то надо решать всем берегом сразу.

Пришло человек триста.

Стояли плотно, потому что было холодно и потому что все уже знали: приезжий будет говорить.

Он объявил это накануне вечером — обошёл дома старейшин по очереди и каждому сказал одно и то же: у него есть, что сказать Совету, и говорить он будет один раз.

Асгейр потом рассказывал, что Астрид на это ответила: «Наконец-то».

Мать пришла.

Я не был уверен, что она придёт, — за все дни после похорон она не выходила дальше двора, — но она пришла, встала слева от меня и стояла всё время, пока говорили.

Хельга стояла справа.

Свенн — чуть позади, у самого края, и с ним двое из его дома.

Начали с обычного.

Асгейр доложил про завалы и починку. Торкель — про снасти. Кто-то с нижнего края — про запасы на зиму, и вышло, что запасов на зиму не хватит: промысла не было, лудень не пришёл, а всё, что можно было съесть за осень, скоро будет съедено.

Разговор пошёл в сторону того, у кого что осталось и кому чем помочь.

И вот тут Астрид стукнула палкой.

— Хватит, — сказала она. — Про зиму будем говорить после. Пусть скажет приезжий.

Кассий встал говорить.

Он не пошёл вглубь дома, к очагу, где обычно становится говорящий. Он встал в самом проходе, в дверях, — так, чтобы его слышали и внутри, и на площади.

И начал он не с воды.

— Меня зовут Кассий, — сказал он. — Это не то имя, которое мне дали при рождении, но другое вы всё равно не выговорите, а лгать я вам не собираюсь ни в чём.

Первые ряды притихли.

— Я пришёл к вам с севера, — сказал он. — Вы это знаете и все эти недели держали в уме, и правильно делали. Теперь я скажу, зачем.

Он помолчал.

— Я мерил вашу воду шесть недель. Это правда, и это записано, и Асгейр держал мои записи в руках. Но вода была не единственным, за чем я шёл.

— А чем ещё? — крикнули из середины.

— Тем, откуда она берётся, — сказал Кассий.

— За Плечом, — сказал он, — в тех местах, куда у вас не ходят, есть провал. Ваши называют его Ледяной бездной. Я думаю, никто из вас не подходил к нему ближе чем на день пути, и это к лучшему.

Он обвёл площадь взглядом — вернее, лицом.

— Это не обычный провал, — сказал он. — Это место, где однажды случилось непоправимое, и с тех пор оно искажено. Такие места есть и в других краях. Я видел три и знаю ещё о пяти.

— И что там? — спросила Астрид.

— Оттуда и лезут твари, — сказал Кассий. — Не сразу и не быстро. Проходят столетия, прежде чем такое место начинает выпускать наружу что-нибудь живое. Иногда — тысячелетия.

— Ваша бездна молодая, — сказал он.

И это было первое, чего не понял никто, включая меня.

— Что значит молодая?

— Значит, что тварей внутри быть ещё не должно, — сказал Кассий. — Или по крайней мере они ещё не должны были вылезти наружу. По тому, что я знаю, оттуда не должно было выйти ничего ещё минимум столетие. Я шёл сюда для изучения её и рассчитывал, что проведу тут пару лет в своих изысканиях, а затем просто уйду. Но мне пришлось вмешаться в те события, что сейчас происходят. А раз уж я вмешался, то нужно доводить дело до конца.

Он замолчал на секунду.

— Я ошибся, — сказал он. — Здесь твари по какой-то причине сформировались и начали выходить наружу гораздо раньше, чем это было замечено в других местах, и причины я не знаю. И это, пожалуй, то, что я не смогу вам никак объяснить.

По площади пошёл гул.

— Погоди, — сказал Асгейр. — Ты хочешь сказать, что твари лезут оттуда? Все?

— Все.

— И мёртвая вода?

— И мёртвая вода, — сказал Кассий.

Асгейр очень долго молчал.

— Тогда почему она отошла? — спросил он.

Вот этого вопроса ждали все.

— Потому что она дышит, — сказал Кассий. — Такие места не выпускают ничего ровно. Между выдохами может пройти неделя, может месяц, а может и пара лет.

Он поднял руку, потому что по площади уже пошло облегчение.

— Но это мы говорим о воде, — сказал он. — А тварям всё равно, где стоит вода. Они могут отдаляться от неё хоть на тысячи вёрст. Поэтому в других местах их сдерживают и изучают школы.

— Значит, вернётся.

— Вода вернётся, — сказал Кассий. — А твари и не уходили.

— А ты почём знаешь? — крикнул кто-то из среднего края.

И вот тут я в первый раз увидел, как трудно ему приходится.

Он не мог назвать ни одного имени, которое знали бы в наших краях.

Но у него на всё это была хоть какая-то опора: дощечки Асгейра, то, что он ни разу не соврал за всё время, что находится у нас в посёлке, — и то, что он начал доставать карту.

Карту я увидел впервые.

Не те зарисовки и наброски, что он показывал месяц назад, — то и картой полноценной не являлось, лишь зарисовки нашего побережья с сеткой и отметками по дням.

Эта была другая.

Кассий развернул её у дверей, придерживая двумя руками, и я смотрел на неё через плечо Асгейра и, кажется, забыл на время про Совет.

Позже он сказал мне, что это карта лишь одного материка. Что их ещё два.

Мы были точкой.

Не посёлок — весь наш берег, все шесть, весь Клан Ветров с его сотнями тысяч человек: маленькая зазубрина в северном углу, и рядом с ней — пометка, которую я разобрал не сразу, потому что буквы были чужие.

Кровавый след — меньше тысячи лет.

Я прикинул это к тому миру, в котором прожил больше двадцати лет.

Прикинул и понял, что этот материк размером со все земные, а может, и больше.

И что материков ещё два.

И была ещё одна вещь, которую я тогда отметил и не смог объяснить.

Карта увеличивала.

Кассий вёл по ней пальцем, называя место, — и то, куда он указывал, как бы отделялось от бумаги и вставало над ней небольшой голограммой: линии крупнее, между ними проступают новые, а всё остальное отходит и мельчает. Он убирал палец — и лист снова становился листом.

Я смотрел на это и думал совершенно неуместную вещь.

Я думал, что переродился, похоже, не в мире магии, а в мире, который развит технически куда сильнее той Земли, где я прожил свою первую жизнь.

— Восемь мест, — сказал Кассий, ведя по карте. — Про пять я знаю по чужим записям. Три видел сам. Вот здесь. Здесь. И здесь.

Он остановил палец на нашей зазубрине.

— И вот здесь.

— И что с теми тремя? — спросила Астрид.

— Один накрыт куполом, — сказал Кассий. — Два других охраняются школами.

— Охраняются как?

— Постоянно, — сказал Кассий. — Люди стоят там сменами, годами. Сдерживают, ведут записи, а также собирают материалы с тварей.

Он помолчал.

— Рядом с одной из них развалины, — сказал он. — Там больше никто не живёт.

И тогда встал Ольгерд.

Я не ожидал этого совсем. Ольгерд не выступает на Советах, он вообще нигде не выступает, и я, честно говоря, не слышал, чтобы он когда-нибудь говорил больше чем с тремя людьми сразу.

— Я скажу, — сказал он.

Ему кивнули.

— Он мерил воду при мне, — сказал Ольгерд. — У причала, бечевой. Я видел. Он сказал за девять дней, что налёт пропадёт. Он пропал — твари пришли.

Ольгерд подумал.

— Я в этих ваших безднах не разбираюсь, — сказал он. — Но человек, который сказал, что будет, и оно было, — этому человеку я верю больше, чем тому, кто говорит, что всё обошлось.

И сел.

После него встал Торкель.

— Три твари не нашли, — сказал он коротко. — Восемь дней уже прошло. Ни нападений, ни тварей вблизи посёлка.

Сел.

Дальше говорил Бродир.

Он встал в дверях, там же, где стоял приезжий, — хотя всю жизнь говорил от очага.

— Я скажу не про воду, — сказал он.

И площадь замолчала так, как замолкает только во время его речей.

— Полтора месяца назад я сидел в длинном доме и требовал передать северную линию под общее ведение. Вы помните. Я говорил, что три вышки негодны, что мы латаем их четвёртый год силами того дома, чья очередь, и что дальше так нельзя.

Он оглядел площадь.

— Всё это была правда, — сказал Бродир. — И линию действительно надо было спасать. И я до сих пор считаю, что был прав.

Он помолчал.

— А теперь я скажу, чего не говорил.

Он рассказал всё.

Про то, что дом Серого Паруса терял лодки и терял голос, и что голос на Совете он вытягивал, как мог. Про проданную южанам лодку и про деньги, отданные в общее сверх положенного, — при всех, вслух, назвав сумму.

Про то, что список смен составлял писарь при Совете, а он, Бродир, посмотрел лишь краем глаза и провёл как есть.

— И вот тут главное, — сказал он. — Я не стал проверять список, так как уже практически добился того, чего хотел, а сам список был лишь подтверждением моей правоты.

— В том списке между сменами были дни, когда на вышках никого не стояло, — сказал Бродир. — Девять дней из тридцати на второй. Три на третьей.

Площадь не шумела.

Я стоял и смотрел на лица, и на них не было ни ярости, ни торжества — только очень тяжёлое внимание, какое бывает у людей, при которых говорят то, чего им не хотелось бы знать.

— В ту ночь Гест дал сигнал одиннадцать раз, — сказал Бродир. — Его никто не повторил. Он пошёл сам и умер, и этим спас огромное количество жизней.

Он замолчал.

— В ту ночь погибло пятеро, — сказал он. — И они погибли из-за бумаги, в которую я не стал вглядываться.

Он повернулся к старейшинам.

— Я готов заплатить кровью, — сказал Бродир.

Вот тогда площадь и загудела по-настоящему.

Астрид подняла палку, и гул сел не сразу.

— Кто просит? — спросила она.

— Никто не просит, — сказал Бродир. — Я предлагаю сам.

— За пятерых?

— За пятерых, — сказал он. — И за Хальвара.

И тут заговорил я.

Я не собирался — это надо сказать честно. Я стоял и молчал, и собирался молчать до конца, и понятия не имею, что меня вытолкнуло.

— Нет, — сказал я.

Меня услышали не все, и мне пришлось повторить громче.

— Нет.

Вся площадь уставилась теперь на меня.

Я потом много раз вспоминал эту секунду и до сих пор не могу вспомнить её без неловкости: триста человек одновременно повернулись к шестнадцатилетнему подмастерью, который перебил старейшину.

— Говори, — сказала Астрид.

А дальше я сказал то, что должен был сказать.

Что мера его вины существенна и я её не преуменьшаю. Что мой отец закрыл его собой и спас от смерти — и что теперь Бродир должен нашему дому.

И что при всём этом терять сейчас людей, которые сталкивались с тварями лицом к лицу, мы права не имеем.

— Он хороший боец, — сказал я. — Он стоял в первой паре, бок о бок с моим отцом, перед тварью, о которой мы не знали совсем ничего. И держался достойно. И он умеет вести за собой людей. А такой человек нужен нам сейчас как никогда.

— И ещё одно, — сказал я. — Дом Серого Паруса встанет за своего. Это расколет клан надвое — как раз тогда, когда нам надо сплотиться.

— Ты его выгораживаешь, — крикнули из середины.

— Нет, — сказал я. — Я его не выгораживаю. Он виноват, и он сам это сказал, и я это подтверждаю: всё, что он сейчас говорил, — правда, я собирал доказательства.

Я поискал глазами того, кто крикнул, и не нашёл.

— Я говорю другое, — сказал я. — Его смерть ничего нам не даст.

— Пятеро мёртвых, — сказал кто-то.

— Пятеро мёртвых, — согласился я. — Их шестеро с моим отцом. И если мы сейчас положим седьмого рядом, ни один из первых шести от этого не встанет.

Я перевёл дыхание.

— А человек, который умеет говорить с шестью берегами так, что за ним идут, у нас один.

Астрид смотрела на меня очень долго.

— Стейн, сын Хальвара, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

— Понимаю.

— Скажи вслух.

— Я говорю, что нам он нужнее живой, — сказал я. — И не потому, что я его простил. Я его не прощал. Я взвесил все за и против.

Вот тут стало тихо совсем.

Я не знаю, что было в этой тишине. Ужас, наверное. Или узнавание — то же самое, которое я видел во взгляде Бродира у мастерской.

Мать взяла меня за рукав.

Не потянула, не остановила — просто взяла и держала.

— Я услышала, — сказала Астрид. — Дом Серого Паруса, ты слышал?

— Слышал, — сказал Бродир.

— Тогда так, — сказала она. — Плату кровью Совет не берёт. Ни у кого.

Она помолчала.

— Но за свои поступки ты обязан ответить. И в первую очередь — перед семьями погибших.

Она стукнула палкой.

— Дом Серого Паруса будет отдавать треть своей прибыли в семьи погибших на протяжении следующих десяти лет.

И вот тут на площадь пришли чужие.

Их было четверо, и они пришли по южной тропе — той самой, через яму, которую пришлось обходить низом, и потому они появились не там, откуда ждут.

Я узнал одного: он был на пристани в Тресковом фьорде, когда мы с Кассием ночевали там месяц назад. Он тогда наливал нам пива и говорил, что у них всё как обычно.

Сейчас у него было другое лицо.

— Позавчерашней ночью, — сказал он, — к нам пришли трое.

Площадь замерла.

— Мы держали их до рассвета. Десять человек погибло, ещё десяток ранены.

Кто-то принёс им воды.

Тресковый фьорд — семьсот дворов, вдвое больше нашего. Десять человек за ночь — это, по нашим меркам, легко отделались, и все на площади это понимали, и никто этого не сказал.

— Мы шли двое суток, — сказал второй. — Обошли низом, у вас там яма.

— Яма наша, — сказал Асгейр. — Мы её нарочно обвалили.

А потом первый сказал то, ради чего они, наверное, и шли.

— К нам приходили от вас, — сказал он. — Месяц назад. Двое: чужак и мальчишка Хальвара. Говорили про мёртвую воду, показывали карту, сказали — тринадцать дней.

Он посмотрел на нас.

— Мы не поверили и сочли это какой-то шуткой.

Я стоял и чувствовал, как у меня внутри что-то очень медленно опускается.

Тринадцать дней.

Я сам считал это на дощечке, при свете, в мастерской. Тринадцать дней до Трескового фьорда. Мы пришли к ним, и Кассий разложил карту, и старейшины посмотрели, и один спросил, откуда мы знаем, что вода идёт к ним, а не стоит.

Разумный вопрос.

Прошло не тринадцать дней, а тридцать один, потому что вода шла медленнее, чем мы считали.

Она всё равно пришла.

— Теперь мы верим, — сказал чужой. — Поэтому и пришли.

Он оглядел площадь.

— У нас спрашивают, что делать. А мы не знаем. Пошли к вам, потому что сразу вспомнили, что вы нас предупреждали.

Асгейр посмотрел на Астрид.

Астрид посмотрела на Кассия.

— Говори, — сказала она. — Всё, что осталось.

Кассий встал в дверях ещё раз.

— Есть вещь, — сказал он, — которую оставил ваш мастер.

Он рассказал про шар.

Не всё. Он не рассказал, сколько стоит эта вещь, и не сказал, откуда она вообще появилась у Брина. Он рассказал только то, что можно проверить: есть артефакт защитной сферы, такие ставят на школьных аренах; его нужно принести к бездне и установить рядом — тогда вокруг встанет купол и запрёт тварей внутри на какое-то время.

— Насколько? — спросила Астрид.

— Надолго, — сказал Кассий. — Не на год. Такие вещи стоят очень долго, и скорее всего ещё ваши внуки смогут ходить в эти воды спокойно.

— Значит, всё решено, — сказал кто-то с облегчением.

— Нет, — сказал Кассий.

И вот тут он сказал главное.

— Это не решение, — сказал он. — Это заслон. Бездна остаётся, она никуда не денется и продолжит дышать под куполом. Купол не выпустит только тварей. А чтобы сдержать само дыхание, нужны люди, которые в этом разбираются.

Он поднял руку, потому что площадь опять зашумела.

— И потому дальше вот что, — сказал Кассий. — Такие места разбирают школы. У них есть люди, которые в этом понимают, и записи, каких нет больше нигде. Об этой бездне надо сообщить — и не одной школе, а всем, кому дотянетесь.

— Так давайте сообщим, — сказал Асгейр. — Зачем нам тогда купол?

— Затем, что неизвестно, сколько их ждать, — сказал Кассий.

Он повернулся к Асгейру.

— Я не знаю, сколько идёт весть до ближайшей школы. Не знаю, поверят ли. Не знаю, сколько они будут собираться и сколько идти сюда. Может, полгода. Может, три года. Может, никогда, потому что до вашего берега никому нет дела: вы малы, вы далеко, и у вас нечего взять, кроме рыбы.

Он развёл руками.

— Сперва закрыть, — сказал он. — Потом сообщать. Иначе вы будете ждать помощи неизвестно сколько, а твари продолжат нападать.

— И сколько людей надо? — спросила Астрид.

— Много, — сказал Кассий. — Я не знаю сколько. Идти на лодках четыре дня в одну сторону, местами мимо скал. И на подходе к бездне, когда высадимся на лёд, нас будет ждать то, что оттуда не ушло далеко.

— То есть драться.

— То есть драться, — сказал Кассий. — И я скажу прямо: этот берег один не потянет. У вас за последние недели погибло больше двадцати человек и ещё с десяток ранены. И вы не сможете оставить посёлок совсем пустым — не стоит забывать, что твари могут прийти. Они не будут сидеть на месте и ждать нас.

И тогда я сказал вторую вещь за тот день.

— Надо собирать Совет кланов.

Меня опять услышали не все, и я опять повторил.

— Совет кланов, — сказал я. — Не наш берег. Все до кого сможем докричаться и заручиться поддержкой.

— Их не собирают просто так, — сказал кто-то из глав домов. — Совет кланов был при моём отце.

— Значит, соберут при вас, — сказал я.

Я, наверное, никогда в жизни не говорил так плохо и так долго.

Я говорил про то, что вода не наша беда и никогда не была нашей: она уже прошла Тресковый фьорд и пойдёт дальше, потому что берег один, и после Трескового будут Три Камня, а после Трёх Камней средний берег, где стоят посёлки по две тысячи дворов.

Про то, что мы первые не потому, что виноваты, а потому что стоим ближе всех к провалу.

Про то, что купол ставится один раз и на всех.

И про то, что если каждый берег будет ждать, пока у него начнут умирать люди, то к тому времени, когда до последнего дойдёт, отбиваться будет уже некому.

— Мальчик, — сказал глава дома с южного края, — тебе шестнадцать.

— Шестнадцать, — согласился я.

— И ты предлагаешь Совету кланов собраться посреди осени, потому что тебе так думается?

— Нет, — сказал я. — Я предлагаю собраться, потому что четверо чужих людей шли двое суток, чтобы сказать нам, что у них десять мёртвых.

Я перевёл дыхание.

— И ещё одно. Надо направить людей с посланием в ближайшие школы. Кассий сказал, что с тварей там что-то собирают, — значит, они могут представлять ценность. И даже если помощь придёт через несколько лет, купол даст нам это время.

Тишина.

И в этой тишине заговорила моя мать.

Она не пошла к дверям. Она осталась там, где стояла, и просто сказала — негромко, но её услышали, потому что молчали все:

— Я скажу.

Астрид повернулась.

— Говори, Ингрид.

— Мой муж погиб восемь дней назад, — сказала она. — Здесь, у этих дверей. Многие видели.

Никто не шевельнулся.

— Он всю жизнь говорил одно и то же, — сказала Ингрид. — Что беда не бывает чужой. Что если у соседа горит, то у тебя горит тоже, просто ты этого ещё не видишь.

Она помолчала.

И посмотрела на четверых соседей.

— А теперь у соседа десять человек за одну ночь, — сказала Ингрид. — И я хочу, чтобы кто-нибудь мне объяснил, чем это отличается от наших одиннадцати, которых мы положили под камни восемь дней назад.

Она замолчала.

— Собирайте Совет кланов, — сказала она. — Я всё сказала.

Астрид стукнула палкой один раз.

— Совет кланов, — сказала она. — Я напишу сама и подпишу своим именем. Кто не приедет — приедет потом на пепелище.

Она обвела площадь взглядом.

— И второе. Пока они съезжаются, мы готовим поход. Не ждём. Готовим.

Дальше начался тот шум, который бывает, когда триста человек одновременно начинают говорить про дело.

Я стоял и слушал, как считают: сколько дней до Плеча, сколько людей надо на переноску, чем кормить, кто останется на постах.

Впервые за всю осень никто не спорил о том, надо ли.

Свенн подошёл ко мне, когда площадь уже расходилась.

— Я пойду, — сказал он.

— Куда?

— К бездне.

Я посмотрел на него. Ребро у него ещё не срослось, левая работала вполсилы, и Уна прямо сказала, что до зимы он не боец.

— Знаю, — сказал Свенн, поймав мой взгляд. — К походу срастётся.

— А если нет?

— Тогда буду драться той рукой, что работает.

Он постоял.

— Ты ведь пойдёшь, — сказал он.

Я не ответил, потому что до этой секунды не думал об этом ни разу.

А подумав, обнаружил, что ответ у меня уже есть и что он был всё это время.

— Пойду, — сказал я. — А ещё мне пригодится помощь в мастерской.

Вечером я сидел в мастерской и разбирал, что у меня получилось.

Получалось так.

У меня в теле пролом, через который льёт без остановки, и я знаю, что с этим делать: открывать врата и осушать. Знаю, что третьи будут на рукопашный бой. Знаю, что чинить меня некому и что ответ надо искать далеко.

У меня есть цель.

И цель моя лежит за всем, с чем я успел познакомиться и к чему привык за эти шестнадцать лет.

Хоть цель моя на юге, а готовиться надо к походу на север.

Неизвестно, сколько дней нужно, пока разойдётся весть. Ещё сколько-то, пока съедутся. Потом Совет, потом ждать, когда вернутся к себе и направят людей.

За это время нужно подготовиться к походу — а ещё подготовить посёлок к встрече с тварями, ведь они никого ждать не будут.

И одновременно с этим будут отправлены люди в школы.

Никто не назвал ни одного числа. Астрид не назначила день нарочно — я это понял по тому, как она ушла от вопроса: назначить день значило пообещать, что к этому дню всё будет готово.

Я сидел над этим расчётом довольно долго и один раз даже разложил его на дощечках, как раскладывал вину Бродира.

Выходило скверно.

Выходило, что человек, которому сказали, что он умирает и что ответ лежит на юге, собирается идти на север, а потом ещё неизвестно сколько ждать — и всё это время его тело будет переполняться энергией.

Нужно срочно заняться вопросом с третьими вратами.

Я всё начало осени занимался изучением и замерами.

Я чинил вышки, изучал и мерил тварь, мерил воду, рушил насыпь и собирал доказательства против человека, которого сам же и оправдал.

Я почти всегда оказывался прав — и это никому не помогло. Кроме единственного раза, когда я перестал мерить и просто встал на ступенях перед тем, что должно было меня убить.

Значит, есть вещи, которые нельзя ни измерить, ни просчитать, ни тем более знать заранее.

А выяснять, чем эти вещи отличаются, я, вероятно, буду до конца жизни — ведь если верить Кассию, моя жизнь может оказаться недлинной.

Я запер мастерскую и пошёл домой.

Было холодно, с воды тянуло, и над горловиной стояла луна — низко, отдавая голубым, как те руны на шаре.

Мёртвой черты уже не было видно.

Теперь я знал, что это значит.

Оно вдохнуло.

Дома горел огонь.

Мать не спала — она вообще, кажется, снова не собиралась спать, — и Хельга сидела у очага и правой рукой чинила сеть, а левой уже придерживала.

— Ел? — спросила мать.

— Нет.

— Садись.

Я сел.

И, садясь, поймал себя на очень простой мысли, за которую в другой день, наверное, стало бы стыдно.

Я подумал: у меня есть время. Немного, но есть.

И за это время можно много успеть.

Хотя бы начать.