Вода отступала второй день, и посёлок начал жить.

Все разрушения устранили, часть уже успели починить.

К полудню на берегу стучало в четырёх местах.

Ставили сараи. От одного осталась только половина, и ту повело, — а второй чинили и к вечеру подвели под кровлю.

Хаук работал на нём с самого утра.

Ольгерд принёс свой киль-блок — тот самый, который Брин дочинил перед уходом.

К обеду кто-то заговорил про промысел.

Не всерьёз — так, вслух, как говорят о том, чего пока нельзя, но уже хочется. Мол, если вода к концу недели уйдёт из горловины совсем, то можно будет выставить две лодки на пробу, недалеко, до Тюленьих камней.

Торкель сказал, что рано.

Ему возразили, что вчера у причала опускали бечеву, и за ночь на ней остался налёт.

Торкель сказал, что всё равно рано.

Но его уже не очень слушали, потому что человеку, у которого пустой сарай и зима впереди, «рано» звучит хуже любого другого слова.

К вечеру я услышал, как двое у сушила спорят, будет ли лудень весной.

И понял, что всё.

Посёлок решил, что беда прошла.

Никто этого не объявлял и не голосовал за это. Просто в какой-то час двадцать разных людей одновременно перестали считать дни и начали считать бочки — и это было заметнее любого объявления.

Дома было тихо.

Мать вернулась к обычному распорядку дня: сушила, чинила, готовила, и делала это ровно так, как делала всегда, — с той разницей, что не садилась.

Она вставала до рассвета и ложилась спать последней, и весь день чем-то была занята.

Хельга сказала мне об этом ещё на второй вечер, вполголоса.

— Она не садится.

— Я заметил.

— Она за три дня ни разу не села просто так, — сказала Хельга. — Ест стоя. Я пробовала усадить — говорит, некогда.

— И что делать?

— Ничего, — сказала Хельга. — Ждать.

Хельга разрабатывала руку.

Уна разрешила понемногу — сгибать, разгибать, не поднимая, — но Хельга это делала и так уже несколько дней. Она всю жизнь делала больше, чем сказано, и ругалась, когда останавливали. Так что я был не сильно удивлён.

— Тебе не больно? — спросил я.

— Нет. И даже уже получается держать кружку этой рукой.

— Это как? Она же была раздроблена.

Она подумала.

— Я думаю, это связано с тренировками, — сказала Хельга. — Чем сильнее становишься, тем быстрее тело справляется с увечьями.

Рольф пришёл на второй день и притащил рыбу.

Не из фьорда — вяленую, прошлогоднюю, из отцовских запасов, и по тому, как он её нёс, было ясно, что взял без спросу.

— Тебе, — сказал он.

— Рольф, у вас у самих...

— У нас четверо мужиков в доме и ни одного покойника, — сказал Рольф. — Бери.

Он сел, помолчал.

— Слушай, — сказал он. — Я всё думаю. Ты теперь мастер?

— Что?

— Ну мастерская-то твоя.

Я об этом не думал ни разу.

— Не знаю, — сказал я. — Я подмастерье.

— Подмастерье при ком?

И вот тут я впервые сообразил, что у меня больше нет мастера.

Свенна я встретил у сараев.

Он поднимал доски и уже даже придерживал левой, но всё равно делал это медленно.

— Ребро? — спросил я.

— Срастается.

— Уна сказала, до зимы не срастётся.

— Уна много чего сказала, — ответил Свенн.

Мы постояли.

Он с той ночи говорил мало и по делу, и все в посёлке это заметили, и никто не спрашивал почему. Тут вообще не принято спрашивать, отчего человек замолчал.

— Я слышал, у тебя мастерская, — сказал он.

— Да.

— Хорошая мастерская.

— Хорошая.

Он поднял очередную доску.

— Если руки понадобятся — скажи, — сказал Свенн.

И это был, наверное, самый спокойный разговор с ним за всё время, что я его знаю.

Список я делал всю ночь.

Первую половину считал, вторую — переписывал начисто, потому что первый вариант вышел совсем уж нечитаемым.

Семь вышек. Каждый пост — четверо суток, потом смена. Между уходом и приходом не должно быть ни минуты.

На семь вышек — шестнадцать человек, из которых двое запасных на случай болезни.

И переписывал начисто потому, что надо было объяснить, откуда взять этих шестнадцать.

Я их взял с домов.

Не поровну — по лодкам. Дом с двадцатью дворами и четырьмя лодками даёт двоих, дом с восемью дворами и одной лодкой — одного раз в два круга. Расписал на полгода вперёд, по неделям, с именами и пометками, кто из них знает линию, а кто впервые.

Внизу приписка, крупно:

Пересменка. Никто не покидает пост, пока не прибудет сменщик.

И ещё одна:

Никто не выходит на пост, пока не сходит туда днём при свете хотя бы раз.

К Астрид я пошёл после полудня.

Помню, что шёл долго — дольше, чем обычно, и один раз останавливался у длинного дома, потому что в глазах повело, и я постоял, держась за угол, пока не прошло.

Помню, что вошёл и что в доме было натоплено сильнее, чем обычно.

Помню, что она сидела у очага и что я положил дощечки на стол и стал объяснять про пересменку.

Дальше не помню.

Пришёл в себя я дома.

Не сразу и не целиком: сначала понял, что лежу, потом — что лежу на своей лежанке, потом — что в доме темно и что кто-то сидит рядом.

— Не вставай, — сказал Кассий.

Я всё-таки попробовал сесть и обнаружил, что это не выходит: тело оказалось чужим и очень тяжёлым, и голова, стоило её оторвать от свёрнутого плаща, повела так, что я лёг обратно.

— Что случилось?

— Ты упал у Астрид, — сказал Кассий. — Стоял, объяснял ей про смены, и упал. Она говорит, ты успел договорить.

— Давно?

— Позавчера.

Я лежал и считал.

Считалось плохо. Числа расползались, и мне понадобилось три захода, чтобы получить ответ, который в другой день получился бы сразу.

— Я спал двое суток?

— Больше, — сказал Кассий. — С полудня позавчерашнего дня до сегодняшнего вечера. И проспал бы дальше, если бы я тебя не разбудил.

— Зачем разбудили?

— Затем, что дальше уже вредно.

В доме никого не было.

Я это понял по звукам: у очага никто не гремел, за перегородкой никто не дышал.

— Твоя мать пошла к Уне, — сказал Кассий, поймав мой взгляд. — Сестра увела. Я сказал им, что мне надо с тобой поговорить, а им надо выйти на воздух. Они не хотели.

— Мать не спала?

— Мать не спала двое суток, — сказал Кассий. — Сидела вот здесь.

Я закрыл глаза.

— И вот об этом, — сказал он, — мы с тобой сейчас и поговорим.

Он передвинулся так, чтобы мне не приходилось поворачивать голову.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Я скажу всё. Не половину и не четвёртую часть. Всё, что знаю, и отдельно — чего не знаю. Больше тянуть нельзя.

Он помолчал.

— Ты бы всё равно скоро понял сам, — сказал Кассий. — А догадываться о таком в одиночку хуже, чем услышать. Я наблюдал за тобой все эти дни.

— Начнём с простого, — сказал он. — Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, у навеса? Первое, что вообще сказал про твоё состояние.

Я помнил.

— Что я не устаю не потому, что стал сильнее. Что мне некуда девать то, что в меня идёт.

— Верно, — сказал Кассий. — Теперь подробно.

— В человека сила входит через первые врата, — сказал он. — Это дверь. У двери есть створ, и человек, открывая её, берёт ровно столько, сколько может удержать. Не потому, что он такой умный, — потому что створ так устроен.

— Я знаю.

— Ты знаешь про дверь. Ты не знаешь про створ. — Он поднял палец. — Створ — не украшение. Это единственное, что стоит между человеком и всем, что снаружи. Без него внутрь идёт не «больше», а всё.

Он опустил руку.

— У тебя нет двери, — сказал Кассий. — У тебя пролом.

Я лежал и молчал.

Не потому, что был потрясён. Потому что я это знал — с той самой секунды, как оно во мне сломалось, — и, услышав вслух, испытал не удивление, а что-то вроде облегчения.

Мне наконец назвали то, что я чувствовал шесть дней.

— У пролома нет краёв, — сказал Кассий. — Он не притворяется и не сужается. Он просто есть, и через него энергия поступает постоянно.

— Поступает, — согласился я. — Я чувствую.

— Ты чувствуешь, — сказал он. — И вот это, между прочим, самое скверное во всём разговоре.

— Почему?

— Потому что ты чувствуешь, а использовать не умеешь.

Кассий наклонился вперёд.

— Смотри. У человека с открытыми вратами сила входит и уходит. Он ею работает: бьёт, лечит, чувствует дерево, ставит парус по ветру. Тратит. Вошло — вышло, вошло — вышло, и всё в равновесии.

— А у меня?

— А у тебя входит вчетверо больше, чем у любого в этом посёлке, — сказал он. — А выходить некуда.

Он дал мне это уложить.

— Твои вторые врата, — сказал он потом. — Плотницкое дело.

— Да.

— Вот они тебя и держат.

Я не сразу понял.

— Ты чувствуешь дерево, — сказал Кассий. — Ты чувствуешь его всё время, не переставая, — и, судя по тому, как ты про это рассказываешь, тратишь на это куда больше, чем тратил бы человек с нормальными вратами. Ты можешь, даже не кладя ладонь на доску, рассказать про неё всё.

Он помолчал.

— Это единственная дыра, через которую из тебя хоть что-то выходит, — сказал он. — Одна на весь пролом.

— И что было бы, если бы их не было? — спросил я.

Кассий ответил не сразу.

— Ты бы умер, — сказал он.

В доме было очень тихо.

— Не сразу, — сказал он. — Не в ту же ночь и не на другой день. Тело сначала берёт то, что в него льют, и какое-то время держит. Потом начинает разрушаться — понемногу, с того, что слабее.

— Сколько?

— Месяц, — сказал Кассий. — Может, год. Я такого не видел и говорю по общему устройству, а не по опыту. Но не больше года, Стейн. Никак не больше.

Он посмотрел на меня.

— У тебя вторые врата открылись в девять лет, — сказал он. — Не спрашивая тебя и не по правилам. И семь лет ты их развивал каждый день, потому что тебе больше нечего было развивать.

— Мне повезло.

— Тебе не повезло, — сказал Кассий. — Тебе достался единственный слив, какой мог достаться. Это разные вещи.

— Значит, я могу жить, — сказал я.

И вот тут он ответил так, как отвечал редко: не сразу и глядя в сторону.

— Ты можешь жить пока, — сказал он.

— Твои вторые справляются, — сказал он, — потому что ты почти всё время в работе. Пока ты режешь, меряешь, ставишь, чинишь — из тебя течёт. Как только перестаёшь — копится.

— Я это чувствую.

— Ты это чувствуешь лишь неделю, и уже успел увидеть последствия.

Он загнул палец.

— Тяжёлая голова.

Второй.

— Муть в глазах.

Третий.

— Тошнота к вечеру.

Четвёртый.

— Не спишь, а тело при этом не устаёт.

Он показал мне четыре пальца.

— Это усталость тела, — сказал Кассий. — Не укреплённое тело устаёт быстро, а самой усталости ты не чувствуешь из-за переполняющей тебя энергии. Это уже началось и не пройдёт само, причина никуда не денется: в тебя льют без остановки. И твой обморок у Астрид — это первый раз, когда тело сказало, что больше не может.

— И что будет дальше?

— Дальше будет чаще, — сказал он. — Потом дольше. Потом ты просто не проснёшься.

Он сказал это ровно, без всякого нажима, — и от этой ровности мне стало по-настоящему страшно впервые за весь разговор.

— Что мне делать? — спросил я.

— Открывать следующие врата, — сказал Кассий. — И каждый день осушать тот резервуар, что дают тебе вторые.

— Зачем? Мне не нужна сила.

— Тебе не нужна сила, — согласился он. — Тебе нужны стоки.

Он опять наклонился.

— Каждые открытые врата — это дополнительный резервуар и одновременно сток, через который из тебя может выходить энергия. Не важно, для чего они предназначены. Важно, что они могут её пропускать, и чем их больше, тем лучше для тебя.

— То есть я должен открывать врата, чтобы не умереть.

— Именно так, — сказал Кассий.

— Третьи, — сказал он. — Немедленно. Из всех, какие бывают, третьи для тебя самые важные.

— Почему?

— Потому что третьи — это врата силы, — сказал Кассий. — А врата силы — единственные, что позволят тебе заниматься и в которые можно вливать сколько угодно и когда угодно. Дерево ты чувствуешь, с ним ты работаешь. А тренироваться можно каждый день, по многу часов, и никто не спросит зачем.

Он развёл руками.

— Тебе не надо становиться воином. Тебе надо получить кран, который ты сможешь открывать, когда переполнит.

Я лежал и уже понимал, к чему всё идёт.

— Третьи привязываются к тому, чем человек владеет, — сказал я.

— Верно.

— По-настоящему владеет. Не к тому, что попробовал.

— Верно, — сказал Кассий. — Что у тебя есть?

Я перебрал.

Топор — нет. Я держал топор как плотник, а не как боец, а это разные вещи, и Хельга объясняла мне это на первом же занятии.

Гарпун — нет, я его в руках держал дважды.

Нож — лишь основы, не более.

И то, чем я занимался с Хельгой каждый вечер четыре года подряд: голые руки.

Хельга учила меня драться без оружия, потому что оружия у меня не было и не предвиделось. Она сама говорила, что это выбор для тех, у кого нет выбора.

— Рукопашный, — сказал я.

Кассий кивнул.

Я долго молчал.

Про кулачников я знал ровно то, что знает всякий в трёх фьордах.

Их школа считается уделом тех, кому не хватило на железо и на учителя. Мечник кладёт удар на десять шагов, кулачник — на два, при том же труде и тех же годах. Хельга посчитала это при мне на пальцах, и я тогда полдня не мог успокоиться, потому что разница выходила впятеро.

Самая презираемая школа из всех.

И единственная, которая у меня была.

— Смешно, — сказал я вслух.

— Что смешно?

— Она мне сама сказала: это выбор для тех, у кого нет выбора. — Я усмехнулся, и от этого повело голову. — И вот теперь оказывается, что это про меня. Буквально.

— И последнее, — сказал Кассий. — Про сам пролом.

Я приподнялся на локте.

— Его надо закрыть?

— Его надо починить, — сказал он. — Это не одно и то же. Закрыть — значит завалить, и тогда ты вернёшься к тому, с чего начал: человек без первых врат, только теперь с испорченным местом там, где они должны быть. Починить — значит сделать из пролома дверь. Со створом.

— Как?

И вот тут Кассий сказал то, чего я от него не ждал.

— Я не знаю.

Он сказал это просто, без всякого стыда.

— Я не знаю, — повторил он. — Я не знаю, как это делается, не знаю, делается ли вообще, и не знаю никого, кто делал. Я живу очень долго, Стейн. За это время я видел людей без врат и людей с пятью вратами. Я не видел ни одного человека с проломом.

— Ни одного?

— Ты первый, — сказал Кассий.

— Тогда что мне делать?

— Искать, — сказал он. — Не здесь.

Он встал и прошёлся по дому — впервые за весь разговор.

— В трёх фьордах тебе никто не поможет, и не потому, что тут плохие люди. Просто здесь никто никогда не видел ничего похожего, и на вопрос «что у меня внутри» тебе честно ответят «не знаю» — как ответил я.

— А где помогут?

— Где-нибудь, — сказал Кассий. — На континентах. В школах, где учат не махать палкой, а понимать. В столицах, где сидят люди, что изучают старые записи. В больших городах, где за деньги можно найти сведения.

Он повернулся ко мне.

— Ответ есть, — сказал он. — Он просто лежит далеко.

— А если нет?

— Что «нет»?

— Если ответа нет вовсе, — сказал я. — Если я такой один и никто никогда...

— Нет, — сказал он. — Вот это — нет.

Он снова подошёл и сел у лежанки.

— Слушай меня, — сказал Кассий. — У всего есть причина. У всего есть устройство. Если что-то работает не так, как должно, — значит, где-то есть место, где оно сломалось, и это место можно найти. Не всегда быстро. Но оно есть.

Он смотрел прямо на меня.

— У всего есть решение и объяснение, — сказал он. — Поверь мне.

Я не сразу понял, что со мной произошло.

Он говорил моими словами.

Не похожими, не близкими по смыслу — моими. Я жил с этой мыслью в той жизни, про которую уже стал забывать; я её произносил вслух подчинённым, я на ней держался, когда всё сыпалось.

Если конструкция рушится — значит, кто-то не учёл нагрузку.

Если прибор врёт — значит, есть погрешность, и её можно найти.

У всего есть причина.

Я перестал в это верить, когда умер.

Не сразу — я вообще не сразу сообразил, что умер. Но потом, здесь, разбирая по ночам собственную стену, я довольно быстро дошёл до простой и очень скверной мысли: бывают вещи, у которых нет объяснения. Просто нет. Ты можешь считать сто сорок пять раз и получать один и тот же ответ, и этот ответ — «никак».

Я прожил с этой мыслью семь лет.

И вот теперь человек, который ничего не мог знать ни про инженера Игоря, ни про его мир и прожитые годы, ни про цех и то, как он умер, — сидел у моей лежанки и говорил мне мои же слова, слово в слово.

— Стейн, — сказал Кассий. — Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Ничего, — сказал я. — Просто вы сейчас сказали одну вещь, которую я когда-то очень давно говорил сам.

Он не стал спрашивать какую.

Это, наверное, и было тем, за что я в конце концов начал ему доверять: он не спрашивал того, чего ему не собирались рассказывать.

Мы помолчали.

— И ещё одно, — сказал Кассий. — Пока не забыл.

— Да?

— Ты не должен идти к бездне.

Я поднял голову.

— К какой бездне?

— Вот об этом, — сказал он, вставая, — я расскажу завтра. Всем сразу.

Он пошёл к двери.

— Кассий.

— Что?

— Вы восемь раз сказали «потом», — сказал я. — Девятого не будет?

Кассий остановился на пороге.

— Не будет, — сказал он. — Завтра Совет домов. Там ты всё узнаешь сам.