Утром вода отошла.

Первым это увидел мальчишка лет девяти, который полез на скалу за птичьими яйцами не в сезон просто потому, что ему было девять и ему не сидится на месте.

Он и заорал.

К полудню на верхней улице стояло полпосёлка и смотрело в горловину.

Черта сдвинулась.

Пять дней она стояла на середине фьорда — ровная, поперёк, без единого блика на той стороне. А в то утро она была уже не на середине, а много ближе к горловине, и по нашей стороне шла обычная вода: с рябью, с бликами, с чайками над ней.

Чайки и убедили людей окончательно.

Пять дней их не было вовсе — они не садятся на мёртвую воду, — а в то утро над отмелью висело штук сорок и орало так, как орут только чайки, дорвавшиеся до чего-то съедобного.

Значит, там было что есть.

Асгейр не дал никому спуститься к воде.

Он вышел на верхнюю улицу, посмотрел на фьорд, потом на людей и сказал ровно четыре слова:

— Не сегодня. Всем работать.

И ушёл.

Люди разошлись, ворча, — но разошлись, потому что ворчать на Асгейра можно, а не слушаться нельзя.

Я стоял на краю и смотрел, как чайки садятся на воду.

И вместо облегчения чувствовал что-то очень похожее на тревогу, а почему — сформулировать не мог.

К Кассию я подошёл в тот же час.

— Вы видели?

— Видел.

— Она уходит.

— Отходит, — поправил он.

— Это не одно и то же?

— Нет, — сказал Кассий и больше ничего не добавил.

Я ждал.

— Стейн, — сказал он наконец. — Я скажу это один раз, а потом повторю на Совете. Не радуйся раньше времени и не мешай радоваться другим. Людям надо выдохнуть, они три недели не выдыхали. Пусть.

— А потом?

— А потом будет труднее, чем было, — сказал Кассий. — Потому что уговорить человека спасаться, когда он видит беду, — работа. А уговорить человека спасаться, когда он видит, что беда прошла, — уже почти невозможно.

Делами я занялся в тот же день, после полудня.

Не потому, что выбрал этот день. Просто накануне у меня появилась мастерская — своя, с ключом, с верстаком и с дверью, которую можно закрыть.

Впервые в жизни у меня было место, где я мог разложить всё и никто бы не спросил, чем я занят.

Я и разложил.

Я взял чистые дощечки — их у Брина оставалось десятка два — и стал выкладывать на верстак по одной.

Дощечка на каждый факт.

Всё, что я знал, — по одному на каждую, без выводов, без «значит», без «следовательно». Только то, что видел сам, слышал сам или прочёл своими глазами.

Получилось двадцать три дощечки.

Вот что на них было.

Три вышки негодны — я мерил сам, месяц назад. Седьмая ставилась заново, шестая чинилась, четвёртая не выправлена до сих пор.

Ремонт вышек потребовал снять четверых с промысла в конце сезона. Двоих дал Бродир, двоих отец.

На собрании Бродир поднял вопрос о вышках, использовав мои цифры, и добился передачи северной линии под общее ведение — на Совете Фьордов.

На том же Совете он отчитался за десять лет: улов приличный, долги закрыты, в общее отдано сверх положенного. Одну лодку потерял «в позапрошлом году на камнях у Плеча».

Мать знает от жены Скегги, что лодку он не потерял, а продал южанам. Тихо. Через Скегги.

Оба Скегги мертвы. Жена Скегги мертва.

После передачи линии под общее ведение на семи вышках вместо семи человек стало четверо.

Список смен составлял кто-то, кто никогда не стоял на вышке: между уходом одного дозорного и приходом другого получались дни пустоты. Вторая вышка — девять дней из тридцати. Третья — три.

В ночь второй волны Гест дал сигнал одиннадцать раз. Никто не повторил: на третьей стоял новый человек, принявший рог за учения, на второй не стоял никто.

Гест пошёл сам и умер у первой вышки.

В ту ночь погибло пятеро.

Я разложил двадцать три дощечки на верстаке и сел напротив.

И сидел довольно долго.

Потому что дальше начиналось то, чего я никогда не делал.

Картина складывалась одна.

Я перебирал дощечки до вечера, менял местами, пробовал построить их иначе — и всякий раз выходило одно и то же.

Человек тридцать один год враждует с домом Хальвара за угодья у Козьего мыса. Ему нужен голос на Совете, а голос он теряет: лодок стало меньше. Он продаёт ещё одну — тихо, через Скегги, — и отдаёт деньги в общее сверх положенного, чтобы за десять лет его дом запомнили щедрым.

Потом ему нужен вес помимо лодок. Он берёт мой доклад по вышкам, потому что доклад верный, и продавливает передачу линии Совету. Линию действительно надо было спасать; это и делает его правым.

Дальше — список смен. Не его список: его составил писарь при Совете. Бродир его посмотрел и провёл.

В списке дыры.

В дыры входят твари. Гибнут пятеро. Клан ищет виноватого, и виноватого ему уже назвали — мальчик, у которого не открылись врата.

Всё сходится.

Сходится, правда, лишь в том случае, если доверять суевериям: чтобы задумать такое от начала до конца, надо было заранее знать, что твари придут. А судя по тому, как повёл себя сам Бродир, на такое он не рассчитывал.

И вот тут, в самой середине этой сложившейся картины, у меня оставалось пустое место.

Смотрел ли он список.

Не «составлял» — составлял писарь, это я знал. Не «мог ли увидеть» — мог, дыры в нём видны всякому, кто хоть раз менялся на посту.

Смотрел ли.

От этого зависело всё.

Если посмотрел и всё равно провёл — значит, сделал это нарочно, и пятеро мёртвых ложатся на него целиком. Тогда он убийца, и судить его будут как убийцу.

Если не посмотрел и провёл — это уже другое. Небрежность. Тогда судить будут мягче: не как убийцу, а как человека, из-за которого умерли люди.

Пятеро мёртвых в обоих случаях одни и те же.

Я перебрал двадцать три дощечки ещё раз, ища ту, которая это решит.

Её там не было.

А то единственное, что мне было нужно, лежало у него внутри.

И туда сажень не достаёт.

Виновен он был в любом случае.

Это не требовало доказывания — это лежало на верстаке в двадцати трёх дощечках, и никакая перестановка их не меняла. Он продавил линию. Он провёл список. В списке были дыры. В дыры вошли твари.

Тварей он не звал и не ждал — этого ему не припишешь. Но дыры в линию поставил он, и в дыры вошли твари, и пятеро мертвы.

Неизвестно было другое: насколько он виновен.

А меру его вины установить нельзя, не спросив самого Бродира.

Ни мне, ни Астрид, ни Совету.

А раз меру установить нельзя, то и судить по мере не выйдет.

Судить будут по чему-нибудь другому.

По тому, кто громче скажет на Совете. По тому, чья родня стоит ближе. По тому, сколько человек в тот день вспомнят Геста, а сколько — что Бродир единственный заступился за мальчишку Хальвара, когда просили платы кровью.

Я это видел дважды за осень и знаю, как это выглядит.

Да и не стоит сбрасывать со счетов самого Бродира. Я уверен, что даже сейчас он сумеет найти какую-нибудь лазейку и выйдет сухим из воды.

Вот тогда я и понял, что задача у меня не та.

Я весь день пытался выяснить, чего заслуживает Бродир, — а это оказалось не задачей, а ямой без дна: туда можно было ходить хоть до весны и не достать дна.

А вопрос, который стоял передо мной на самом деле, звучал иначе.

Что мне со всем этим делать.

Вот его я и стал считать.

Если я отнесу двадцать три дощечки Астрид — что произойдёт?

Астрид умна. Она увидит то же самое, что вижу я: всё сходится, и посередине пустое место, которое ничем не закроешь. Она соберёт Совет, потому что не собрать не сможет.

На Совете начнётся то, что я уже видел дважды: сорок человек будут два дня выяснять, что кто имел в виду.

Половина будет говорить про пятерых мёртвых. Половина — про то, что мальчишка Хальвара мстит за отца.

И вторая половина будет права: я и в самом деле буду мстить за отца.

Дом Серого Паруса встанет за своего. Дом Хальвара — за меня.

И всё это — в те самые дни, когда клану надо решать, что делать с тварями.

Три не найдены. Вода отошла, но Кассий сказал не «ушла», а «отходит», и я видел его лицо, когда он это говорил. Он что-то понял про шар и обещал рассказать всему Совету сразу.

Значит, Совет будет.

И решать на нём придётся не про Бродира, а про то, что делать дальше, — а решать такое посёлку, расколотому надвое, я не пожелал бы никому.

Дальше я сделал то, чего от себя не ожидал.

Я взял чистую дощечку и написал на ней одно слово.

Польза.

И стал считать заново — уже не «чего он заслуживает», а «что выйдет для нас».

Бродир мёртвый или изгнанный.

Дом Серого Паруса без старейшины, в осень, когда лодки не выходят. Кольгрим, который умеет только делать, а не думать, во главе двадцати дворов. Клан, расколотый пополам, — и это тогда, когда нужна сплочённость в решении общей беды.

И моё имя снова посреди всех этих событий.

Бродир живой.

Человек, который больше тридцати лет вынашивал план мести, но, судя по его же реакции, на такой исход не рассчитывал. Человек, которого слушают все шестьдесят два главы домов, когда он встаёт говорить. Человек, который лучше всех в посёлке умеет находить общий язык с кем угодно.

И человек, который видел тварь вблизи, знает, как она себя ведёт, а главное — не струсил и стоял в первой паре, сдерживая её.

А людей, знающих повадки тварей, в посёлке немного.

И человек, способный вести за собой других, может оказаться полезен.

Я сидел в мастерской Брина, при одной лампе, над двадцатью тремя дощечками, и отчётливо понимал, что оправдываю человека, отчасти по вине которого погибли люди.

Но я не прощал.

Я разбирал — и пришёл к единственно правильному выводу.

Я не думал его жалеть.

Я не думал о том, что у него тоже погибли люди. Не думал о том, что мой отец умер, закрыв его собой, — вернее, подумал вначале, но отбросил эту мысль, посчитав её слишком личной, и в расчёт она не вошла.

Я взвесил человека, разобрал и вывел ответ, который меня устроил.

Дощечки я не выбросил.

Сложил в стопку, обвязал бечевой и убрал в нижний ящик верстака, под ветошь.

Не потому, что собирался их использовать. Просто выбрасывать измерения нельзя — это первое, чему учит любое ремесло, и я не собирался начинать с этого новую жизнь.

Пусть лежат.

Если через год окажется, что я ошибся, я хотя бы буду знать, в чём именно.

К Астрид я пошёл на следующие утро.

Не с дощечками — без них. Я собирался сказать ей одно: что линия развалилась из-за списка смен и что список надо переделать до того, как кто-нибудь опять станет составлять его, сидя в тёплом доме.

Про Бродира — ни слова.

Я вышел из мастерской, запер дверь, повернулся.

И увидел его.

Он стоял в четырёх шагах.

Не подходил, не окликал, не делал шага навстречу — стоял и, судя по тому, как под ним было натоптано, стоял давно.

Я не знал, что сказать, и не сказал ничего.

Про Бродира надо понимать одну вещь, и я понял её только тогда, глядя на него у порога.

Он всегда стоял правильно.

Я видел его в длинном доме, на площади, у сушила, на Совете Фьордов, в первой паре перед тварью. И всякий раз он стоял так, как надо было стоять в этом месте: не слишком близко, не слишком далеко, лицом к тем, к кому надо, спиной к тем, к кому можно.

Он умел стоять, как я умею мерить.

А тут он стоял плохо.

Косо, чуть боком, перенеся вес не на ту ногу, — так стоит человек, который сам не решил, останется он или уйдёт, и стоит уже долго.

— Я знаю, что ты собирал, — сказал он.

Голос был обычный. Ровный.

— Собирал, — сказал я.

— Собрал?

— Собрал.

Бродир кивнул.

— И что там?

— Двадцать три дощечки, — сказал я. — Вышки, ремонт, Совет, отчёт вашего дома, лодка, список смен, дыры в списке, одиннадцать сигналов Геста и пятеро мёртвых.

Он выслушал всё, не перебив.

— Всё верно, — сказал он.

Вот этого я не ждал.

Я ждал чего угодно — что он станет объяснять, что станет возражать, что сложит из тех же самых дощечек другую картину, в которой всё окажется иначе. Он умел складывать.

Он сказал: всё верно.

— И лодка? — спросил я.

— И лодка.

— Вы её продали.

— Продал, — сказал Бродир. — Южанам, через Скегги. Деньги отдал в общее.

— Зачем?

— Затем, зачем ты и думаешь, — сказал он.

Он не оправдывался.

Я потом много раз к этому возвращался и всякий раз убеждался: он не сказал ни одного слова в свою защиту. Ни одного.

Человек, который тридцать один год строил речи так, что за ними шёл весь Совет, стоял у моего порога и подтверждал всё по пунктам.

— А список смен? — спросил я.

И вот тут он замолчал.

Молчал он долго.

— Список я не составлял, — сказал он наконец. — Его составил писарь с южного берега, из тех, что при Совете. Он мне его показал. Я посмотрел и не нашёл ничего.

— Вы не увидели дыр?

— Я их не искал, — сказал Бродир.

Он произнёс это так, что я понял: вот оно.

Не «не увидел». Не «не заметил». Не искал.

— Я тридцать лет смотрю на списки, — сказал он. — Я вижу в них то, что мне надо увидеть, и не вижу того, что мне видеть не хочется. И в тот день мне не хотелось видеть в этом списке ничего плохого, потому что это был мой список. Я его продавил. Пока он лежал на столе, выходило, что я был прав насчёт линии.

Он помолчал.

— Пятеро, — сказал он. — Вот и вся моя вина, парень. Я не строил и не подстраивал. Я просто не стал смотреть внимательно на бумагу, которая была мне выгодна.

— И ещё Хальвар, — сказал он.

Я молчал.

— Про это я тебе ничего говорить не буду, — сказал Бродир. — Тут говорить нечего.

Он переступил с ноги на ногу.

— Я готов заплатить кровью, — сказал он.

Я не сразу понял, что он сказал.

А поняв, обнаружил, что не чувствую ничего похожего на торжество.

Он предлагал мне то, чего одиннадцать дней назад просили для меня самого. Луды при отливе. Ночь. Утром выяснится.

И предлагал не Совету, не старейшинам, не клану.

Мне.

— Почему мне? — спросил я.

— Потому что твой отец, — сказал Бродир.

Я стоял и думал.

Не о том, чего он заслуживает, — этого я так и не решил, ни тогда, ни за все годы, что прошли с тех пор.

Я думал о том, что решил вчера, при одной лампе, над двадцатью тремя дощечками.

И понял, что решение не изменилось.

Оно не стало ни легче, ни правильнее оттого, что он пришёл сам. Оно просто осталось тем же самым, и мне надо было его произнести.

— Нет, — сказал я.

Бродир поднял голову.

— Что «нет»?

— Кровью — нет.

— Ты не понял. Я не прошу пощады. Я говорю, что готов.

— Я понял, — сказал я. — Мне не нужна ваша кровь.

— А что тебе нужно?

Вот тут я сказал то, что готовил со вчерашнего вечера, — и всё равно сказал плохо, коряво, не так, как собирался.

— Три твари не найдены, — сказал я. — Вода отошла, но никто не знает, надолго ли. И скоро будет Совет, на котором придётся решать, что со всем этим делать. Я не знаю что, но решать придётся. И для этого понадобятся люди, которые умеют не только драться.

Он смотрел на меня.

— Вы умеете говорить с Советом так, что за вами идут, — сказал я. — Я не умею и не научусь. Мне шестнадцать лет, и меня слушают, только пока не забыли ту ночь.

— Ты хочешь, чтобы я...

— Я хочу, чтобы вы были живы и полезны, — сказал я. — Это всё.

Бродир очень долго молчал.

— Ты сейчас понимаешь, что ты делаешь? — спросил он.

— Понимаю.

— Ты меня отпускаешь.

— Я вас не отпускаю, — сказал я. — Отпускать — не моё дело, я вам не Совет и не старейшина. Я просто говорю, что мне ваша смерть не нужна. Она мне ничего не даст.

И вот здесь он посмотрел на меня так, как не смотрел ни разу за все шестнадцать лет.

Долго, прямо в лицо, — и что-то в этом взгляде было такое, чего я тогда не разобрал, а разобрал через несколько дней, на Совете, — и когда разобрал, мне стало нехорошо.

Это было узнавание.

Он увидел в шестнадцатилетнем мальчишке, который только что взвесил человека, как взвешивают бревно, кого-то очень знакомого.

— Хорошо, — сказал Бродир.

И пошёл вниз по улице.

На третьем шаге остановился.

— Стейн.

— Да.

— На Совете я скажу всё то же самое, — сказал он, не оборачиваясь. — При всех. И решать будут они, а не ты.

— Я знаю.

— Тогда почему не отнёс дощечки?

Я подумал, как ответить честно, и ответил честно.

— Потому что от них не было бы пользы, — сказал я.

Бродир постоял ещё немного.

— Твой отец сказал бы иначе, — сказал он.

И ушёл.

Он был прав.

Отец сказал бы иначе. Отец вообще всё говорил иначе, и в этом, если разобраться, и была вся разница между нами.

Я стоял у запертой мастерской, смотрел ему вслед и думал не о нём.

Я думал о том, что за эти дни дважды получил то, чего хотел, и оба раза получил это одним и тем же способом.

На кровле — сняв годное стропило, потому что не хотел идти домой.

Сейчас — отпустив человека, потому что он полезнее живым.

Оба раза я не соврал ни в одном слове.

Оба раза правда была на моей стороне.

И оба раза, если честно, я использовал её ровно так, как использовал бы её он.

К Астрид я всё-таки пошёл.

Без дощечек, как и собирался, и говорил ровно про то, про что собирался: про список смен.

Она слушала, опершись на палку, и, когда я закончил, спросила одно:

— Кто его составлял?

— Писарь с южного берега. При Совете.

— Знаю такого. — Астрид поморщилась. — Он никогда в жизни не стоял на вышках.

— В том то и дело.

Она подумала.

— Составь новый, — сказала она.

Я решил, что ослышался.

— Я?

— Ты, — сказала Астрид. — Ты прошёл всю линию ногами и записал каждую опору. Из наших — один такой. Составишь список, принесёшь мне, я его проведу через Совет. Если кто спросит, чей — скажу, что мой.

— А если он окажется плохой?

— Тогда он будет плохой по моей вине, а не по твоей, — сказала она. — Мне восемьдесят один год, парень. У меня осталось ровно одно, чем я могу распорядиться, — своё имя. Не бойся, я знаю, на что его трачу.

Уже уходя, я остановился в дверях.

— Астрид.

— М.

— Если бы человек знал что-то важное про другого человека, — сказал я, — и это важное можно доказать, и от того, что он это расскажет, всем стало бы только хуже...

— Ты про Бродира, — сказала Астрид.

Я замолчал.

— Не делай такое лицо, — сказала она. — Мне восемьдесят один. Я тебя за версту вижу.

Она перехватила палку.

— Скажу так, — сказала Астрид. — Я тридцать четыре года сижу в этом доме и за тридцать четыре года не помню ни одного случая, чтобы правда, сказанная не вовремя, кому-нибудь помогла. Правда вообще редко помогает. Она просто есть.

— Значит, я правильно сделал?

— Я не сказала «правильно», — сказала она. — Я сказала, что не помню случая.

Она посмотрела на меня.

— И вот что запомни на будущее, — сказала Астрид. — Ты сейчас сделал взрослую вещь. Взрослую и, скорее всего, разумную. Только имей в виду: за такие вещи потом платят, и платят не сразу, и не деньгами.

— Чем?

— Тем, что перестают спрашивать себя, правильно ли поступают, — сказала Астрид. — И начинают спрашивать, выгодно ли.

Она отвернулась к очагу.

— Иди, — сказала она. — Список нужен уже завтра.