Сначала было тихо.

Это оказалось хуже всего, к чему я готовился.

Я три дня считал, три дня объяснял, три дня ставил людей на колышки — и ни разу не подумал о том, что делать в промежутке между «все на местах» и «оно пришло».

Оказалось, надо стоять.

Просто стоять на холодном склоне, в трёх шагах позади четверых взрослых мужчин с гарпунами, смотреть в темноту вниз по тропе — и слушать, как внизу, в посёлке, что-то начинается.

Началось не сразу.

Сначала были только рог и крики — общие, невнятные, какие бывают, когда весь посёлок разом делает то, что ему велено.

Потом крики стали реже и злее.

Потом донёсся звук, который я слышал раньше только один раз и узнал мгновенно: треск ломающегося дерева. Не одной доски — сразу многих.

Ольгерд шевельнулся.

— Сараи, — сказал он.

— Стой на месте.

— Я и стою.

Он стоял. Он простоял так, наверное, полчаса, ни разу не сойдя с колышка, и всё это время у него ходили желваки.

С насыпи посёлок не виден.

Это я тоже не учёл, хотя должен был: южная тропа идёт по склону за гребнем, и оттуда видно только небо над крышами. Если в посёлке горит, зарево заметно. Если не горит — не видно ничего.

Не горело.

Я цеплялся за это первые полчаса как за единственное известное мне число: не горит, значит, лампы не опрокинули, значит, они ещё не в домах.

Потом сообразил, что это ничего не значит.

Огня нет и там, где всех уже убили.

Хаук считал вслух.

Не громко, себе под нос, но в тишине было слышно.

— Сорок один... сорок два...

— Что ты считаешь? — спросил Торкель.

— Дыхания.

— Зачем?

— Затем, что если не считать, я начну думать, — сказал Хаук. — А думать мне сейчас нельзя, у меня в посёлке двое.

Торкель помолчал.

— Считай, — сказал он.

И через минуту начал считать сам, вполголоса, только не дыхания, а что-то своё.

Я стоял и не считал ничего.

Впервые за всю мою вторую жизнь я не мог заставить себя считать.

Числа приходили — сколько людей внизу, сколько времени прошло, сколько ударов сердца до рассвета — и рассыпались, не удерживаясь ни на чём.

Как будто у меня отобрали единственный инструмент и оставили с пустыми руками.

Внизу что-то тяжело ухнуло, и крики поднялись волной.

Я потом много раз возвращался к тому часу и всякий раз находил в нём одно и то же.

Я всю жизнь жаловался, что мне не дали силы. Всю жизнь считал, что моя беда — в закрытых вратах, и что будь они открыты, всё было бы иначе.

В ту ночь у меня отняли не силу.

У меня отняли возможность действовать — а это, как выяснилось, совсем другое и куда хуже.

Врата или не врата, руки или голова — не имело значения ничего.

Я стоял в двух верстах от места, где решалось, останутся ли живы отец, мать и сестра, и не мог ни помочь, ни узнать, ни даже посмотреть.

Есть беспомощность от слабости. С ней я прожил шестнадцать лет и притерпелся.

А есть беспомощность от расстояния.

Она хуже, потому что от слабости можно тренироваться, а от расстояния нельзя ничего.

Гуннар за весь час не сказал ни слова.

Он стоял крайним слева, чуть выше остальных, и смотрел не вниз по тропе, а вбок, на склон. Я сначала решил, что он отвлёкся, и хотел одёрнуть.

Потом сообразил, что он стоит правильнее всех нас.

— Ты смотришь на склон, — сказал я.

— Смотрю.

— Почему?

— Потому что снизу его первым увидит тот, кому уже поздно, — сказал Гуннар. — А сверху всегда виднее.

Он говорил не отрываясь от склона.

— Я так на волка стоял, — добавил он. — В молодости, у нас на выпасе. Волк по тропе не ходит. Волк ходит там, где ты не смотришь.

Я записал это в голове — под тем же заголовком, под которым лежало «носком чувствуешь колышек».

Вещи, которые люди знают и не считают знанием.

Торкель начал говорить примерно на середине второго часа.

Не со мной — вообще. Он рассказывал, как в позапрошлом году ходил на луденя и как у них порвало сеть, и рассказывал подробно, длинно, с именами и мелочами, и мы все слушали и молчали.

Потом Хаук вставил что-то про южные снасти.

Потом Асгейр рассказал, как ставили вторую вышку при его отце.

Я стоял и слушал взрослых мужчин, которые в двух верстах от смерти своих родных стояли на посту и разговаривали про снасти, — и понимал, что это не равнодушие и не выдержка.

Это то же самое, что счёт дыханий у Хаука.

Просто у них у всех руки были заняты гарпунами, и занимать оставалось только голову.

Свенн простоял час.

На втором он подошёл ко мне.

Я знал, что он подойдёт, знал даже примерно когда, и всё равно не придумал, что сказать.

— Стейн.

— Нет.

— Ты даже не выслушал.

— Ты хочешь вниз.

Свенн не стал отпираться.

— Там мой отец, — сказал он. — И там наш дом. У нас три двора у сараев, все три с той стороны, откуда трещало.

— У всех там кто-нибудь.

— Знаю. — Он перехватил гарпун. — Поэтому и говорю тебе, а не ухожу молча.

Я стоял и понимал, что это тот самый случай, о котором предупреждала Хельга.

Люди не бегут, когда страшно. Люди уходят с поста, когда за спиной их дом, — уходят спокойно.

— Если ты уйдёшь, нас четверо, — сказал я. — Расчёт был на четверых, ты пятый, ничего не сломается.

— Значит, можно.

— Значит, можно.

Я помолчал.

— И ещё, — сказал я. — Ты пойдёшь с ребром, ночью, вниз по склону, к тому, что ломает сараи. Один.

— Не один. — Свенн мотнул головой в сторону тропы. — Там Хравнов племянник с двумя, они ниже стоят, при факеле. Я к ним.

Я знал, о ком он. Трое парней его возраста, из тех, с кем он вырос и с кем всю жизнь ходил рядом.

— Иди, — сказал я.

Он пошёл. На повороте оглянулся.

— Стейн.

— Что.

— Хорошая яма, — сказал Свенн. — Правда хорошая. Ты не думай, что зря.

Через четверть часа после того, как он ушёл, оно пришло.

Я не увидел.

Первым увидел Гуннар — потому и смотрел на склон.

Он не крикнул. Он поднял руку.

Мы все повернулись.

Оно шло по тропе снизу, ровно, не разгоняясь, — той самой походкой без подготовки, которую я видел на причале и которую невозможно ни с чем спутать.

Одно.

Крупное — крупнее той, что мы мерили с Кассием: длиннее на добрых полтора шага.

Оно шло к яме.

Дальше было двенадцать ударов сердца, и я их прожил медленнее, чем что-либо в обеих своих жизнях.

Первое, что я почувствовал, — не страх.

Стыд.

Потому что первая мысль, пришедшая мне в голову при виде того, как оно идёт по моей тропе к моей яме, была: «сейчас увидим, правильно ли я посчитал».

Я стоял, у меня внизу умирали люди, а я хотел проверить расчёт.

Я не горжусь этим и не собираюсь притворяться, что было иначе. Было как было.

Оно дошло до края и не остановилось.

Вот это было второе, чего я не учёл: я думал, оно затормозит, оглядится, поищет обход. Оно не искало. Оно просто пошло дальше, туда, где тропы уже не было, — и передние конечности ушли в пустоту.

Корпус пошёл следом.

И вот тут яма сработала.

Не так, как я представлял себе на дощечке. Совсем не так — но по существу верно.

Оно не упало. Оно легло на провал: передом на дальний край, задом на ближний, корпусом над пустотой.

И повисло, распластавшись, потому что девять с четвертью шагов длины на шесть с половиной поперёк ямы означают ровно это.

Дальше ему надо было либо подтягиваться вперёд, либо сползать назад.

Оно стало подтягиваться.

И перестало двигаться.

Вот теперь я считал.

Раз. Оно упёрлось передними в дальний край и потянуло корпус на себя.

Два. Дальний край поехал — я оставил его ровным, а надо было укрепить, и я это увидел в ту же секунду и запомнил навсегда.

Три. Оно перехватилось.

Четыре. Задние скребли по осыпи ближнего края и не находили опоры, потому что осыпь на то и осыпь.

Пять.

— Бей! — заорал Торкель, и они ударили.

Восемь гарпунов.

Я насчитал восемь и не ошибся, потому что это оказалось единственным, что я в ту ночь сумел сосчитать.

Первый — Торкеля, с восьми шагов, в бок под переднюю конечность, куда я и просил. Вошёл.

Второй — Асгейра, ниже, туда же. Вошёл.

Третий — Хаука, выше и левее, скользнул по кости и ушёл в сторону.

Четвёртый — Ольгерда.

Ольгерд промахнулся.

Он промахнулся с шести шагов по цели длиной в девять с четвертью шагов, и я до сих пор не знаю, как это возможно, и он, думаю, тоже не знает.

Пятый, шестой, седьмой пошли уже без счёта, тремя руками сразу, и два из трёх вошли.

Восьмой — снова Торкеля, он успел взять запасной, — вошёл под нижнюю челюсть.

Тварь дёрнулась вбок, и её перекосило на провале.

И тогда обрушился северный край ямы.

Этого я тоже не считал.

Северный край мы оставили рваным — там нечего было ровнять, и я решил, что это неважно.

Оказалось, важно.

Под весом твари, дёрнувшейся вбок, край не выдержал и осыпался внутрь.

Она провалилась — не целиком, но задом, до середины корпуса. Теперь она висела уже не поперёк ямы, а торчала из неё под углом, скребя передними конечностями по краю.

Она не могла вылезти.

Она вообще ничего не могла, кроме как скрести.

— Стоять! — крикнул Асгейр, потому что двое уже шагнули вперёд. — Никто не подходит! Гарпунами!

Добивали её, наверное, ещё столько же.

Когда всё кончилось, стало очень тихо.

Внизу по-прежнему шёл бой, — но вокруг нас стало тихо, и в этой тишине было слышно, как дышат пятеро взрослых мужчин.

Гуннар сел прямо на землю, где стоял.

Ольгерд стоял и смотрел на свои руки.

— Я промахнулся, — сказал он.

— Я видел.

— С шести шагов.

— Ольгерд.

— Я в жизни так не мазал, — сказал он. — Я в жизни, Стейн, вообще так не мазал.

Я подошёл и забрал у него запасной гарпун, потому что он держал его неправильно и мог порезаться.

— Ты стоял на колышке, — сказал я. — Ты не сошёл. Ты бросил вовремя. Всё остальное неважно.

Он посмотрел на меня.

— Правда неважно?

— Правда, — сказал я. — Мы считали на четверых с двумя бросками. Ты дал один из восьми. Восемь и вышло.

Это была не совсем правда: я считал на восемь попаданий, а не на восемь бросков.

Я решил, что сейчас можно.

Пока остальные переводили дух, я подошёл к краю и посмотрел вниз.

Она лежала на дне ямы, наполовину засыпанная осыпью, с пятью древками в боку, и была мертва настолько несомненно, насколько это вообще бывает.

И я, разумеется, стал смотреть.

Не мог не смотреть — это как с деревом: если вещь передо мной, я её меряю, и остановить это невозможно.

Она была крупнее той, что мы разбирали с Кассием: длиннее на полтора шага, шире в плечах, и кость под шкурой шла толще.

Но устроена была так же — те же лишние суставы, та же кожа заплатами. И на дне ямы, где осыпь содрала ей бок, я увидел ребро.

Оно было цело, а под ним торчал обломок другого — старого, давно сросшегося.

— Опять старая, — сказал я вслух.

— Что? — спросил Асгейр.

— У неё старые переломы. Как у той. — Я показал. — Ей не год и не два. Ей много лет, и она всё это время где-то была.

Асгейр посмотрел вниз, потом на север, потом ничего не сказал.

Хаук сказал за него.

— Слушай, парень, — сказал он. — Я тебя уважаю, но давай ты будешь мерить их завтра.

— Извини.

— Да не извиняйся. — Он вытер лицо рукавом. — Просто у меня в посёлке двое, а ты тут про переломы.

Я замолчал.

Он был прав, и мне понадобилось несколько лет, чтобы понять, насколько именно.

Я в ту минуту делал то единственное, что умел. А он в ту же минуту не мог делать ничего — и моя работа при нём выглядела не работой, а холодностью.

С тех пор я стараюсь мерить молча.

Асгейр подошёл ко мне, когда я стоял у края и смотрел вниз, в яму.

— Работает, — сказал он.

— Работает.

— Ты доволен?

Я подумал.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что она пришла одна.

Асгейр помолчал.

— Ну да, — сказал он. — Их десять.

— Девять внизу, — сказал я.

— Девять внизу, — повторил Асгейр.

Мы стояли и слушали.

Внизу шло уже дольше часа. Треск прекратился, крики стали другими — не общими, а короткими, отдельными, какие бывают, когда каждый уже кричит по своему делу.

Один раз донёсся звук, которого я не смог опознать: низкий, длинный, не человеческий и не деревянный.

— Ещё придут? — спросил Хаук.

— Не знаю.

— Ты же считал.

— Считал, — сказал я. — Я считал, что если они пойдут на дома, то часть пойдёт по южной тропе, потому что она единственная широкая. Одна пошла. Почему одна, а не три, я не знаю.

— А если больше не пойдёт?

Я не ответил.

Потому что ответ был очевиден всем пятерым, и произносить его вслух должен был не я.

Его произнёс Гуннар — так же ровно, как говорил всегда.

— Тогда мы тут стоим зря, — сказал он. — А там наши.

Я стоял у ямы и в первый раз в жизни решал не задачу.

Задача была решена. Яма работала, расчёт сошёлся, тварь лежала внизу.

По всякому здравому смыслу пятерым надо было оставаться на месте: если пойдёт вторая, а нас тут не будет, она выйдет прямо к домам верхней улицы.

Так было правильно.

А внизу были все.

Отец на причале. Мать в длинном доме, и с ней три сотни человек — старики, дети и просто те, кто не может за себя постоять.

Хельга у двери с ножом и одной рукой. Свенн, ушедший час назад с ребром, к парням у факела. Брин в мастерской у самых сараев.

И я стоял на склоне, за гребнем, откуда даже зарева не видно, и был совершенно, безупречно прав.

— Стейн, — сказал Асгейр.

— Да.

— Я старше тебя на сорок лет, и я тебе сейчас не приказываю, — сказал он. — Ты старший по работе, работа твоя. Скажи, и мы останемся до утра.

Я посмотрел на него.

Я понял, что он делает, и был ему за это благодарен так, как не был благодарен, кажется, ни за что в своей жизни.

Он не снимал с меня решение. Он говорил вслух, что решение моё, — чтобы я потом не думал, будто меня уговорили.

Я посмотрел на яму. На четверых. На небо над крышами, где не было зарева.

Числа наконец вернулись.

— Двое остаются, — сказал я. — Ольгерд и Гуннар. Не потому, что вы хуже, — потому что Ольгерду шестой десяток, а Гуннар единственный из нас видит в темноте. Если пойдёт вторая, у вас четыре гарпуна на двоих и яма. Не бейте. Кричите и уходите вверх, к длинному дому. Кричите громко.

— А если... — начал Ольгерд.

— Не бейте, — повторил я. — Вдвоём вы её не возьмёте. Ваша работа — крикнуть.

Ольгерд открыл рот и закрыл.

— Асгейр, Торкель, Хаук — вниз, — сказал я. — Я с вами.

— Ты с нами не идёшь, — сказал Асгейр.

— Иду.

— Стейн.

— Я знаю посёлок лучше вас, — сказал я. — Я знаю, где узко, где настил гнилой и куда они не пройдут. Вам это понадобится, а мне для этого не нужны врата.

Асгейр смотрел на меня секунды три.

— Пошли, — сказал он.

Уходя, я обернулся.

Ольгерд и Гуннар стояли у ямы — двое пожилых мужчин с четырьмя гарпунами на двоих, при одном факеле, на тропе, по которой уже пришла одна тварь и могла прийти другая.

Я велел им кричать и уходить.

Я знал, стоя там и глядя на них, что если пойдёт вторая, они не побегут.

Гуннар не побежит, потому что за спиной у него посёлок, где живёт вдова его брата с тремя. Ольгерд не побежит, потому что рядом будет стоять Гуннар.

Я знал это совершенно точно и всё равно сказал «кричите и уходите», потому что больше сказать было нечего.

— Стейн, — окликнул Ольгерд.

— Да?

— Скажи там... — Он замялся. — Скажи там моей, что я на посту. А то она думает, я опять с сундуком вожусь.

— Скажу.

Мы побежали вниз.

Бежать по южной тропе в темноте оказалось трудно даже мне, а я эти сорок шагов над промоиной три дня подряд мерил сажнем и знал на них каждый камень.

Хаук дважды падал. Торкель, немолодой уже, дышал так, что было слышно за десять шагов, и не сбавлял.

Асгейр бежал молча и ровно, как двигаются люди, сорок лет проработавшие спиной и научившиеся её беречь.

Я обогнал всех троих на середине — не потому, что легче бежал, а потому что знал, где тропа идёт по сыпучему и где надо взять левее.

И на повороте, где тропа выходит из-за гребня, посёлок открылся весь.

Он не горел.

Он был цел — крыши, дворы, длинный дом на месте, и даже часть лодочных сараев ещё стояла.

Я успел выдохнуть.

А потом посмотрел на воду.

Фьорд был не тот.

Я увидел это раньше, чем понял, что вижу: вода в горловине лежала неправильно. Не темнее и не светлее — просто в ней не отражалась луна.

Луна стояла высоко и полная, и по всему фьорду шла её дорожка — обычная, дрожащая, какая бывает всегда.

На середине дорожка обрывалась.

Ровной чертой, поперёк, как отрезанная. За чертой было чёрное и гладкое, и по нему не шло ни блика, ни ряби, ни малейшего движения.

Я стоял на повороте, и мимо меня, тяжело дыша, пробежали трое, и никто из них не посмотрел на воду.

По моему счёту она должна была войти сегодня.

Она и вошла. Я не ошибся ни на день.

Мёртвая вода вошла в наш фьорд этой ночью — той самой, в которую пришли они.

И я понял ещё одну вещь, и от неё мне стало по-настоящему страшно.

Они пришли не перед ней и не после.

Они пришли с ней.