Два дня посёлок хоронил Гейра и чинил причал.

Я в это время как раз и работал на причале. Там теперь работали все, кто держал в руках инструмент: без третьего пролёта лодки могли подходить только к сходням, а сходни узкие.

Мы с Брином меняли настил и две сваи. Работа была знакомая, руки её знали. Первые полдня я даже испытывал что-то вроде облегчения от того, что можно просто тесать.

К вечеру первого дня я заметил, что мне почти никто не подаёт материал.

Это трудно объяснить так, чтобы не показаться мнительным. Никто не отказывался. Никто ничего не говорил.

Просто, когда мне нужна была доска, тот, кто стоял ближе всех, как раз отворачивался. Приходилось идти самому. А пока я шёл, моё место у пилы успевал занять другой.

За день таких мелочей набралось десятка два.

Я сначала считал их случайностями. Потом перестал, потому что двадцать случайностей за день — это уже не случайности, а закономерность, у которой я просто ещё не знаю названия.

Название я узнал на второй день.

Рольф пришёл к нам домой вечером — не как обычно, с криком от калитки, а тихо, и долго топтался у порога.

— Слушай, — сказал он наконец. — Ты только не злись.

— Не буду.

— В посёлке говорят.

— Я уже заметил.

Он потёр шею.

— Ты заметил, что на тебя не так смотрят. А говорят другое. Говорят про даты.

— Какие даты?

— Про середину лета, — сказал Рольф.

И я понял.

Есть вещь, о которой я до сих пор старался не вспоминать, — и не по забывчивости.

В клане над каждым ребёнком проводят ритуал первой попытки. Об этом я говорил.

У тех, у кого он проходит впустую, остаётся бледный шрам на запястье и надежда, что позже само откроется. Оно, вообще-то, часто открывается позже: в семь, в девять, в двенадцать.

А если к шестнадцати не открылось, проводят второй.

Он называется последний зов. Один раз, при всём посёлке, на площади у длинного дома.

Считается, что это милосердие: человеку дают ещё одну попытку, при свидетелях, с помощью старейшин.

После неё вопрос закрывается навсегда. Человек живёт дальше, зная своё место, и никто больше не спрашивает.

Мне исполнилось шестнадцать в середине лета.

Последний зов провели через четыре дня после дня рождения.

День был ясный и жаркий — редкость у нас, и от этого всё вышло ещё хуже, потому что в жару люди стоят дольше и никто не расходится.

Пришли, наверное, человек триста. Не из злорадства: последний зов — событие, на него ходят, как ходят на свадьбу или на спуск нового судна.

Стояли полукругом. Дети сидели на плечах у отцов, чтобы видеть.

Посреди площади лежит камень. Его специально для этого держат — плоский, серый, вытертый до блеска за сотни лет, и на нём за эти сотни лет сидели, наверное, человек двести таких, как я.

Я сел.

Астрид держала мою руку в своей. У неё сухая, лёгкая ладонь — это я помню лучше всего остального.

Она говорила слова, которые полагается говорить во время этого действа. Я не запомнил ни одного, хотя обычно запоминаю всё.

Потом она сказала: «Ищи».

И я стал искать.

Сначала площадь молчала — трёхсотенное молчание, которое давит хуже крика.

Потом люди начали переговариваться: сперва дети, потом взрослые, сперва шёпотом, потом вполголоса. Кто-то отошёл в тень. Кто-то принёс воду и передал по рядам.

Я слышал всё это очень отчётливо, потому что искать было нечего, и голова, не занятая делом, слушала, что происходит вокруг.

Один раз Астрид сжала мою руку — не подбадривая, а проверяя, здесь ли я ещё. Я кивнул.

Стена была ровная. Как всегда. Как во все сто с чем-то раз до этого.

Странно было другое. Я сидел на камне посреди трёхсот человек и ловил себя на том, что даже почти не расстроен.

Не потому, что смирился. Потому что не ждал ничего с самого начала и всю дорогу до площади знал, чем всё кончится.

Мне было не больно.

Мне было унизительно.

Это, как выяснилось, разные вещи и по-разному переносятся: боль проходит, а унижение просто занимает место и остаётся.

Час.

Потом Астрид сказала: «Довольно». И отпустила мою руку.

Люди стали расходиться — не сразу, а как расходятся, когда неловко: кто-то подошёл к отцу и что-то сказал, кто-то к матери.

Хельга стояла у края площади и смотрела прямо на меня, не отводя глаз. Это было единственное, что помогло мне встать с камня, не сгорбившись.

Вот и весь последний зов.

Я не вспоминал о нём полтора месяца, потому что не хотел.

Пожалуй, единственное место за всю мою вторую жизнь, где я вёл себя не как человек с методом, а как человек, которому стыдно.

Первые пустые сети пришли через девять дней после этого.

Девять дней.

Это я узнал не от Рольфа — это я посчитал сам, ночью, лёжа и глядя в потолок.

И вот тут начинается самое неприятное.

Я знаю цену такому счёту. Знаю лучше, чем кто бы то ни было в трёх фьордах: в прошлой жизни половина моей работы состояла в том, чтобы отличать совпадение от причины.

Две вещи случились подряд — это не значит, что первая породила вторую. Осень наступает после жатвы, но не из-за жатвы.

Я знал это как таблицу.

И всё равно полночи пролежал, пересчитывая девять дней.

Потому что вот в чём беда: чтобы отбросить совпадение, нужно знать настоящую причину.

А я её не знал. Я не знал даже, что во мне не так.

У меня вторые врата без первых, чего не бывает. Приезжий мастер за половину годовой доли сказал, что не встречал подобного и не слышал, чтобы кто-то встречал.

Человек, который не может объяснить сам для себя, что с ним не так, не имеет права утверждать, что он ни при чём.

Это была честная мысль. Она мне очень не понравилась.

Собрание созвали на третий день, и в этот раз оно было не в длинном доме, а на площади, потому что желающих было слишком много.

Я стоял с матерью и Хельгой. Отец — впереди, среди глав домов.

Бродир говорил четвёртым.

До него говорили о деле: Торкель — о том, что лодки не выйдут до Совета; Асгейр — о вышках и о том, что четвёртую надо всё-таки переставлять; кто-то из среднего края — о зимних запасах.

Бродир начал тоже с дела.

— Я не буду говорить про зиму, — сказал он. — Про зиму скажет тот, кто считает бочки, и он скажет лучше меня. Я скажу про другое.

Он подождал.

— Нас едят, — сказал он просто. — Четверо Скегги. Гейр. Четверо раненых. И мы до сих пор не знаем, почему это началось.

По площади прошло движение. Он попал точно: страх людей был не в том, что придёт ещё одна тварь. Страх был в том, что никто не понимает, откуда они берутся.

— Асгейр ходил на север, — продолжал Бродир. — Он вам скажет: рыбы нет, птица не кормится, вода мёртвая. Я спрашивал старых людей. Такого не помнят ни при моём отце, ни при его отце.

— И что ты предлагаешь? — спросила Астрид.

— Пока ничего. — Бродир развёл руками. — Я предлагаю сначала понять. Мы не можем воевать с тем, чего не понимаем.

И вот тут он сделал паузу.

Я потом много раз возвращался к этой паузе. Она была рассчитана до удара сердца.

— Я не хочу этого говорить, — сказал он.

Дальше он не сказал ничего, что было бы ложью.

Он не обвинил меня. Он ни разу не произнёс слова «проклятие», «вина», «изгнать».

Если бы кто-нибудь слово в слово записал его речь и принёс на суд старейшин, там не нашлось бы ни одной строки, за которую можно зацепиться.

Он просто назвал даты.

— Последний зов был в середине лета, — сказал он. — Через девять дней пришли первые пустые сети. Я не говорю, что одно от другого. Я говорю, что это первое, что случилось у нас необычного за много лет, и второе, что случилось необычного, пришло сразу за ним.

Он повернулся к площади.

— Меня учили: если хочешь понять, откуда беда, посмотри, что изменилось. Что изменилось у нас этим летом?

Молчание.

— Я честно спрашиваю, — сказал Бродир. — Пусть кто-нибудь назовёт другое. Я приму любое объяснение, кроме одного — «ничего не изменилось». Потому что рыба ушла, а рыба просто так не уходит.

Кто-то в толпе сказал негромко: «течение». Кто-то другой: «лёд».

— Может быть, — согласился Бродир немедленно. — Очень может быть. Я сам склоняюсь к течению, если хотите знать. — Он помолчал. — Но течение приходит и уходит каждый год, а мёртвая вода — впервые на памяти трёх поколений.

Из задних рядов кто-то крикнул — я не разобрал кто:

— А что ты предлагаешь-то?

И вот тут Бродир сделал то, чего я от него не ожидал и что напугало меня больше всей его речи.

Он рассердился.

— Ничего я не предлагаю! — Голос у него поднялся впервые за всё выступление. — Я старейшина, а не колдун. У меня в доме двое раненых и один утонувший племянник. Я не знаю, что делать. Я знаю только, что мы третью неделю сидим и делаем вид, что всё как обычно, а нас едят!

По площади прошло что-то похожее на выдох.

Он перевёл дыхание и продолжил уже тише — и от этого убедительнее:

— Я прошу об одном. Давайте перестанем бояться называть вещи. Мы взрослые люди, у нас у всех дети. Если кто-то думает, что знает причину, — пусть скажет, и мы обсудим и отбросим. Хуже, чем молчать и коситься друг на друга, уже не будет.

Он замолчал и сел.

Он не сказал ни слова про меня.

Все три сотни человек на площади в этот момент думали обо мне.

И самое скверное — я не мог даже толком его возненавидеть. Гнев его был настоящий, я это видел. Племянник его действительно утонул со Скегги.

Он говорил вещи, под которыми я бы и сам подписался: перестать бояться называть, обсудить и отбросить.

Он просто выстроил всё так, чтобы «назвать» и «отбросить» делали за него другие. И чтобы к моменту, когда до отбрасывания дойдёт дело, до Совета оставалось шесть дней.

Отец встал.

Я знал, что он встанет, и знал, что этого делать не надо. Не потому, что боялся за него.

Потому что уже видел, как это устроено. Бродир не выдвинул обвинения — значит, отвечать было не на что. А всякий, кто отвечает на невысказанное, тем самым признаёт, что оно высказано.

Отвечающий всегда проигрывает. Отец сам мне это сказал.

— Я скажу, что изменилось этим летом, — начал он.

И тут его перебила Астрид.

— Хальвар, сядь, — сказала она.

Она сказала это так буднично, что он сел.

Астрид поднялась — медленно, опираясь на палку, — и вышла на середину.

— Бродир задал вопрос, — сказала она. — Вопрос хороший. Я отвечу.

Она обвела площадь взглядом.

— Этим летом у нас изменилось три вещи, — сказала она. — Первая: мальчик Хальвара прошёл последний зов, и зов не ответил. Вторая: со стороны Ледяной бездны пришла мёртвая вода. Третья: у нас через шесть дней Совет Фьордов, на котором решается, чей дом получит голос на следующие десять лет.

Тишина стала совсем другой.

— Я не говорю, что одно от другого, — сказала Астрид, и это была та же самая фраза, слово в слово, и все её узнали. — Я говорю, что необычного этим летом случилось три штуки, а не две. И если мы принялись искать причины по совпадению дат, давайте искать честно и по всем трём.

Она пошла обратно на своё место.

— И вот что ещё, — добавила она, не оборачиваясь. — Мальчику шестнадцать. Он третьего дня поднял тревогу и тем спас верхний край. Кто в этом сомневается — пусть скажет мне в лицо, я старая, мне уже всё можно.

Никто не сказал.

Собрание разошлось без решения — и это, как я понял позже, и было решением.

Потому что раскол не объявляют. Он просто обнаруживается.

Вечером Рольф пересказал мне, кто что говорил, — он не собирался этого делать, но я попросил, и он не умел мне отказывать.

Примерно так. Половина посёлка считала всё сказанное про даты вздором и злым умыслом Бродира перед Советом.

Ещё четверть считала вздором, но не считала злым умыслом — «человек честно спросил, что изменилось».

А остальные не считали вздором.

Не «верили в проклятие». Именно — не считали вздором.

Это разные вещи, и вторая гораздо хуже. С верой можно спорить. С «мало ли, вдруг» спорить нельзя, потому что «мало ли, вдруг» ничего не утверждает.

— Асгейр за тебя, — перечислял Рольф, загибая пальцы. — Торкель молчит, но он вообще всегда молчит. Уна за тебя, она сказала, что за две ночи над тобой троих зашила и ей не до примет. Хаук... — Он замялся.

— Что Хаук?

— Хаук ругался. Матерно. — Рольф почесал в затылке. — На своих же ругался, из Серого Паруса. Сказал, что стоял с тобой на седьмой вышке и что если кому не нравится, тот пусть сходит и постоит там сам.

Я не ожидал этого и, кажется, впервые за три дня почувствовал что-то, кроме тяжести.

— А против кто?

— Стейн...

— Рольф.

Он вздохнул.

— Гест против, — сказал он. — С четвёртой вышки. Он вчера сменился и пришёл. Говорит, что не против тебя лично, а что «море считает». — Рольф скривился. — Ну и ещё человек двадцать. И Свенновы дружки. Сам Свенн лежит, ему не до того.

Гест.

Старик, который считал промежутки между вдохами чего-то в темноте и который сказал мне: «я привязываюсь».

Он мне нравился. Он был честен, спокоен и совершенно не суеверен в том смысле, в каком суеверен посёлок, — он просто наблюдал и делал выводы.

И он сделал вывод.

Дома в тот вечер было тихо так, как бывает, когда все трое думают об одном и никто не начинает первым.

Начала мать.

— Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, — сказала она, не поворачиваясь от очага. — Астрид назвала три перемены. Их было четыре.

— Какая четвёртая?

— В середине лета Бродир потерял вторую лодку. — Ингрид помешала в котле. — Не потопил — продал. Ему нужны были деньги на что-то, и он продал лодку южанам, тихо, через Скегги. Об этом знают человек пять в посёлке, и я одна из них, потому что жена Скегги мне рассказала. А теперь Скегги мертвы, и рассказать больше некому.

Я сел.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил я.

— Я понимаю, что это значит, — сказала мать спокойно. — Это значит, что человек, у которого меньше лодок, чем нужно для голоса на Совете, очень заинтересован, чтобы Совет говорил не о лодках.

— Так скажи!

— Кому? — Она наконец обернулась. — На площади? Против его слова — слово покойницы, пересказанное мной? Стейн, это не доказательство. Это сплетня. Он отговорится в два слова, а я после этого стану женщиной, которая от испуга за сына наговаривает на старейшину.

Она вытерла руки.

— Есть вещи, которые нельзя сказать, пока у тебя нет второго конца верёвки, — сказала она. — Иначе ты просто дёрнешь и останешься с обрывком.

Хельга, сидевшая у стены, вдруг фыркнула.

— А отец знает?

— Отец узнал сегодня, — сказала мать. — Час назад. Он сейчас ходит по берегу, потому что дома ему тесно.

Позже, уже в темноте, Хельга нашла меня во дворе.

— Ты будешь думать, — сказала она без предисловий.

— Буду.

— Не о том. — Она села рядом на колоду. — Я тебя знаю. Ты сейчас сидишь и всерьёз прикидываешь, а не могло ли быть так, что ты и правда как-то с этим связан.

Я промолчал.

— Ага, — сказала Хельга. — Значит, прикидываешь.

— Я не могу это отбросить, — сказал я. — Не потому, что верю. Потому что не могу доказать обратное.

— И не надо.

— Как это «не надо»? Это же...

— Стейн. — Она повернулась ко мне. — Ты доказать не можешь, и Бродир доказать не может. Разница между вами не в доказательствах. Разница в том, что ты не спишь третью ночь, а он спит прекрасно.

Она встала.

— Вот на это и смотри, — сказала она. — Не на даты. На то, кто как спит.

Ночью я не пошёл на Плоский камень.

Я лежал и раскладывал, и раскладывалось скверно.

Бродир не солгал ни разу. Он взял два верных факта и положил их рядом, и всё.

Он даже не стал утверждать, что между ними есть связь. Он предложил остальным сделать это самим. А люди, если им дать два факта и паузу, всегда соединяют их сами и потом считают вывод своим.

Я знал, как это опровергается. Опровергается это третьим фактом: нужно показать настоящую причину, и тогда совпадение рассыпается само.

Настоящей причины у меня не было. У меня были пять расхождений, снятых с северной линии.

И вывод из них, который звучал ещё безумнее, чем проклятие: с севера пришло нечто большое и голодное и сожрало всё живое на своём пути.

Скажи я это на площади — Бродиру не пришлось бы больше ничего делать.

И был ещё третий вариант, который я честно рассмотрел, потому что не рассматривать его было бы трусостью.

Что, если он прав.

Не в том смысле, в каком его поняла площадь. Не в смысле разгневанного моря.

А в простом: я — то, чего не бывает. Мёртвая вода — то, чего не бывает. Обе аномалии в одном месте, с разницей в девять дней.

Человек, который всю жизнь ищет закономерности, обязан заметить, что это тоже закономерность.

Я лежал в темноте и очень старался найти ошибку в этом рассуждении.

Ошибки не было. Была только нехватка данных.

А нехватка данных, как известно всякому, кто хоть раз работал с измерением, не опровергает гипотезу. Она просто не даёт её подтвердить.

Через шесть дней был Совет Фьордов.

Я уснул под утро с мыслью, которая мне очень не понравилась: что впервые в жизни я хочу, чтобы кто-нибудь принёс мне данные. Любые. Хоть какие-нибудь.

Через два дня в посёлок пришёл человек, который их принёс.