Дверь он открыл вечером, и вечер за ней стоял сухой и длинный, из тех, что в этом мире тянутся, не темнея. Грим вышел в узкий промежуток между сделанными стенами, переждал полноту — она давно перестала валить его с ног и теперь только наваливалась ненадолго, как наваливается вода, если войти по грудь, и пошёл, куда повели ноги.

Спорить он бросил давно. Всякий раз, выйдя, он собирался идти в одну сторону, и всякий раз ноги брали в другую, и всякий раз оказывалось, что маршрут у них один: вдоль стен, через дорогу в том месте, где нет катящихся, мимо длинного дома, где всегда пахнет жареным тестом, потом наверх по улице, потом направо. Он проверял, злился по-своему, тупо и коротко, пробовал вести себя силой. Тело не спорило и не сопротивлялось: оно просто через сотню шагов оказывалось там, где ему было надо, и Грим обнаруживал себя идущим правильно, не заметив поворота.

Город шёл мимо: тёплый, набитый, подробный. Он трогал стены на ходу, потому что стены были шершавые и это ему нравилось. Из окна первого этажа тянуло чем-то кислым и живым. Двое маленьких сидели на бордюре, стукая пятками, и один из них смотрел прямо на Грима и не видел его.

Всё было «уже». Стены, тесто, пятки на бордюре — уже, уже, уже, и ни разу что́ именно. Улица кончилась, и открылся откос, длинный, поросший тем зелёным, что растёт здесь везде, где ему позволят, а внизу шла река.

Она шла всегда. Грим постоял наверху, глядя, как это движется: сплошное, огромное, в одну сторону, не кончающееся. Свет лежал на ней плоско и рябил. На откосе, шагах в двухстах ниже по течению, у самой воды, стоял мальчишка.

Он стоял неподвижно, лицом к реке, опустив руки. Ветер трогал на нём светлую рубаху и не мог сдвинуть его самого. Волосы у него были рыжие, того цвета, какого в мире Грима нет вовсе и какой здесь встречался нечасто, и торчали вверх и вбок, и вечернее солнце их подсвечивало. Грим послал вперёд счёт — привычно, мимоходом, как считал всякое живое. И счёт вернулся неправильный.

Он пересчитал. Вышло то же. Он зашёл в третий раз, с другой стороны, не целиком, а по краю, слоями, как научился, и получил то же, только подробнее.

Всё было не так. Мальчишка был живой, тёплый, обыкновенный на вид; он дышал, стоял на двух ногах, у него были плечи, шея, руки, и никакого веса в этом теле быть не могло. Живые в этом мире не весили ничего. В том и состояла суть места: их тут тысячи, и каждый греет наружу, не жалея, и все вместе они складываются в невыносимую полноту, но по одному любой из них не стоит того, чтобы нагибаться. А этот давил.

Он шёл тяжелее половины тех, кого Грим съел за свою жизнь. Он стоял на траве, засунув руки в карманы, и был крупнее третьей ступени, и это ничем не было прикрыто — просто расходилось от него во все стороны, как расходится жар от нагретого камня. Судя по тому, как он стоял, сам он об этом не подозревал. Грим опустился на корточки в высокой траве и стал смотреть.

Голод пошёл первым. Он шёл снизу, из старого места, где жил всегда, тот самый, настоящий, тупой, ничем не заменимый голод, какой был у Грима до трещины и который в последние годы почти не подавал голоса, потому что еда всё равно не отвечала. Сейчас голос был. Он поднялся весь сразу и встал в горле, и от него потемнело по краям зрения, и Грим обнаружил, что подался вперёд и что пальцы у него вошли в землю. Это было честно, и он это в себе не прятал.

Такого не попадалось ему никогда. Ни в песках, ни здесь. Вся его лестница, вся длинная цепочка съеденных, все, кого он взял и носил на себе, всё это было мелочью рядом с тем, что стояло сейчас в двухстах шагах, спиной к нему, не оборачиваясь, ничем не защищённое, не умеющее его увидеть. Расстояние он взял бы за три вдоха.

Грим сидел на корточках в траве. Трава была высокая и тёплая с одного бока. Объяснил он себе это привычно, тем единственным способом, каким умел объяснять свои неподвижности.

У мальчишки было лицо. Отсюда его было почти не разглядеть, но что-то там менялось: он то опускал голову, то поднимал, то сводил брови, и это тонкое непрерывное движение отличало живых от всего прочего. Правило Грима на такое не распространялось. Он не помнил, когда взял это правило и почему, и ни разу за долгое существование его не нарушил, и не собирался. Мягкости в нём не водилось. Просто это было последнее, что у него не растащили.

Объяснение сошлось, и Грим им удовлетворился. Только оно не было правдой, и он это, если бы умел додумывать, почувствовал бы по одной мелочи: правило запрещало ему трогать. Оно не заставляло сидеть на корточках в двухстах шагах и смотреть. Ноги, которые вели его сюда шестой год подряд, привели его и в этот раз, и, приведя, встали.

Двести шагов, и ни шагом меньше. Мальчишка стоял очень долго.

Грим следил за ним внимательно, потому что больше делать было нечего, и постепенно набрал наблюдений. Смотрел он ниже воды: в одну точку, в берег у самой кромки, где трава переходила в мокрое. Он перестал держать руки в карманах и стоял просто так, свесив их. Раз в долгое время он переступал. Один раз он присел на корточки, тем движением, каким приседают, чтобы что-нибудь взять, и не взял ничего, а просто остался сидеть, положив локти на колени.

Потом он сказал что-то. Грим не разобрал ни звука — далеко, и река шумела, и слов он всё равно не знал. Но по спине и по тому, как поднялась и опустилась у мальчишки голова, было видно: сказал. Один раз, коротко, вслух, в пустое.

Никто не ответил. Там никого не было. Мальчишка посидел ещё, потом поднялся, отряхнул колени и остался стоять, как стоял.

Мелкий подошёл с юга, по-над водой, и Грим засёк его за целую минуту. Тот был из низших, тощий, длинный, суставчатый, с маской без выражения, из тех, кто не дерётся, а подбирает. Он шёл не прямо, а забирая по дуге, и Грим сразу понял, куда: мелкого вело на горячее. На такое в этом жидком мире они должны были собираться, как собирается всякая мелочь на единственный горячий камень, и Грим с тупым удивлением сообразил, что раз мальчишка стоит здесь не первый год, то и мелочь идёт к нему не первый год.

Он поднялся и пошёл наперехват. Взял тварь за складом, в двадцати шагах от воды, там, где сделанная стена загораживала берег. Взял тихо: подошёл сбоку, пропустил мимо, положил ладонь на череп сзади и свёл руку. Хрустнуло, но негромко. Мелкий даже не успел развернуться.

Дальше следовало есть — он и был голоден, и вообще всякое взятое полагалось съесть, иначе зачем брать. Грим постоял над ним.

Есть — это шум. Есть — это свет, потому что при поглощении всегда идёт короткая вспышка, а вспышку видно с берега. Он подумал об этом раньше, чем подумал о еде, и, подумав, отступил и оставил тварь лежать. Она рассыпалась сама через недолгое время, как рассыпаются все, кого никто не доел. Он вернулся к своей траве и снова сел на корточки, и только там до него дошло, что сделал.

Взял добычу и не съел, потому что от еды был бы шум. Шум помешал бы кому-то, кто стоит в двухстах шагах и смотрит в берег. Грим сидел, глядя на свои руки, пятипалые, слабые, всё умеющие руки. Арифметика молчала. У неё была цена добычи, цена расстояния, цена риска; действия «помешать» в ней не значилось, и подставить его было некуда.

Мальчишка простоял до самого низкого солнца. Свет ушёл с воды, и река стала тусклой и гладкой, и на том берегу начали зажигаться окна. Стало прохладнее. Дважды сверху, по дороге над откосом, проезжали катящиеся, и звук их шёл длинно и стихал. Наконец мальчишка повернулся и пошёл вверх по откосу.

Шёл он медленно, засунув руки в карманы, глядя себе под ноги, и Грим следил и видел его теперь ближе. Лицо у него было сведённое, как у того, кто долго держит что-то на весу и давно устал. Ему было мало лет. Его давление шло впереди и позади и приминало траву, и он не чувствовал этого совершенно. На середине откоса он вдруг остановился.

Грим замер. Мальчишка стоял, чуть подняв голову, и смотрел, не в сторону, а прямо, в ту самую траву, где сидел Грим. Он свёл брови и смотрел долго, дольше, чем смотрят на пустое место, и Грим видел, как у него на лице проступает недоумение: там что-то было, а разглядеть не выходило.

Взгляд скользнул мимо. Потом вернулся. Потом снова скользнул. Тяжесть его шевельнулась, вся сразу, толчком, и от этого толчка Гриму стало горячо, и он подобрался.

Мальчишка постоял ещё, дёрнул плечом, буркнул себе под нос что-то короткое и пошёл вверх, уже быстрее. Не обернулся. Грим остался на откосе.

Просидел он там до темноты, потом ещё долго. Вставать было незачем. Внизу шла река. Наверху, над крышами, проступили мелкие холодные точки, которых в его мире нет и о которых он всякий раз узнавал заново. Ему было холодно, и это ему нравилось.

Голод стоял в нём ровно и не унимался — тот, старый, вставший на горячее и не получивший ничего. Через час он сойдёт. Через день Грим не вспомнит, что было чего хотеть. Потом лёг на спину в траву, лицом вверх, и лежал, глядя на холодные точки, и не думал ни о чём — думать было нечем и не о чем, потому что вечер уже начал вытекать из него, как вытекало всё. Река шла.

Он приходил на этот откос шестой год подряд. Ему никто об этом не говорил. Он выходил из двери, шёл, куда вели ноги, оказывался здесь, стоял, уходил, а потом опять выходил из двери. Иногда мальчишка бывал внизу, иногда нет. Мальчишка тоже приходил сюда шестой год.