Жизнь его после того перехода устроилась ровно, и Грим не имел к ней претензий. Ел он раз в четверо суток и брал среднее, потому что крупного стало не нужно, а мелкого не хватало. Он спал, не по нужде, а потому что лежать оказалось приятно само по себе, и он делал это подолгу, на боку, подложив руку. Он ходил в сторону, всё по тому же азимуту без имени, и азимут никуда не приводил, и это его устраивало: дойти он никуда не собирался. Драк почти не случалось. Те, кто был по силам, обходили его за день пути, а те, кто не обходил, кончались быстро и без интереса, и он даже не всегда доедал.

Всё было понятно и держалось. Единственное, чего он про себя не понимал, почему раз в несколько переходов оказывается в одном и том же месте. Заметил он не сразу, и, если бы не рощица, не заметил бы вовсе.

Место было ничем: пологая впадина между двумя длинными грядами, дно её плотнее обычного, песок слежался и не проседал под ногой. Ничего не росло, ничего не жило, ниоткуда не тянуло. Единственной приметой на весь этот пустой участок была кривая рощица кварцевых столбов на северном склоне, десятка полтора, тонких, полупрозрачных, с мутными прожилками, и один из них стоял разбитый веером, а два рядом были целые. На разбитом Грим и споткнулся. Грим подошёл, посмотрел на осколки, ушедшие в песок под своим весом, и поймал в себе слабое, тупое: уже.

Такое случалось постоянно. Мир то и дело оказывался «уже», и «уже» ничего за собой не тянуло, и Грим проходил мимо, как проходят мимо ветра. Но во второй раз он пришёл сюда через восемь переходов. А в третий — через пять. Он поставил проверку.

Способ был грубый, единственный, какой у него имелся: он ушёл нарочно. Развернулся спиной ко впадине и пошёл в противоположную, и шёл долго, дольше, чем ходил обычно в одну сторону, пока грядки не сменились другими грядками, пока песок под ногой не сделался чуть крупнее, пока не пропало последнее знакомое. Он ел там, спал там, дрался там дважды. Он держал направление и не давал ногам взять вбок ни на четверть оборота, и всякий раз, ловя себя на уводе, поправлялся. На девятый переход он проснулся, поднялся, отряхнул песок с плеча и пошёл, не думая.

К вечеру впереди встали две длинные гряды. Грим остановился на гребне и посмотрел вниз, на плотную впадину, где ничего не росло и ничего не жило и где на северном склоне стояла кривая рощица с одним разбитым столбом. Тогда он сел прямо там, на гребне, и просидел долго. Спорить с телом было не впервые, и опыт у него имелся неутешительный.

Однажды он сказал «нет», и тело сказало «да», и вышло по телу. Он не помнил ни того случая, ни слова, ни гряды, но форму помнил: было, стояло, кончилось не по его. Позже тело раз за разом оказывалось умнее: вставало в стойку до решения, уводило от удара, которого он не видел, ловило кусок падающей маски прежде, чем он успевал понять, что маска падает. Он привык жить в чём-то, что опережает его на волос и оказывается правым.

Но раньше тело опережало его по делу. Стойка, разворот, удар — всё это шло к чему-то и от чего-то спасало, и, поняв задним числом, Грим всякий раз соглашался: правильно. Здесь дела не было.

Он спустился и обошёл впадину кругом, потом ещё раз, вдвое шире. Ничего. Ни следов, ни костей, ни воды, ни запаха. Ни одной живой искры на весь дневной переход. Раскопал песок в середине дна, руками, глубоко, до слоя, где тот делался холоднее, и нашёл песок. Он простучал плотное дно кулаком, слушая отзвук, и отзвук был всюду одинаковый. Влез на северный склон и осмотрел рощицу столб за столбом, и столбы были столбами. Оставалось одно, и это он нашёл, потому что чуял такие вещи лучше всего на свете: над самой серединой впадины ткань мира была тонкой.

Это его успокоило. Тонкое место — вещь понятная: там открывается дверь наружу, туда, где тепло и много еды. Ноги ходят к двери, потому что за дверью пища. Тело водит его к кормушке, как всякое тело водит всякого. Объяснение сошлось так гладко, что Грим даже не стал его проверять, и потому не заметил, что оно ничего не объясняет: тонких мест в пустыне не одно, он находил их и раньше, ходил в них и уходил, и ни к одному не возвращался дважды.

Дверь он открыл на следующий переход. За ней стояла ночь, не такая, как здесь, а настоящая, с тёплым воздухом, с шумом, со светом в тысяче мелких окон. Он вышел в узкий промежуток между сделанными стенами, и полнота навалилась сверху, и он переждал её, стоя, потому что уже умел. Дальше он ходил и ничего не находил.

Это было самое странное во всём вечере: он шёл, и всё вокруг было чужим и подробным до головокружения, тёплые искры за стенами, запахи еды, гладкое, шершавое, зернистое под ладонью, и одновременно всё было «уже». Не узнавание. Именно то самое тупое, не тянущее ничего за собой: уже, уже, уже, на каждом шагу, и ни разу — что́ именно уже. Улица вывела к откосу, где сделанное кончалось. Внизу лежала река.

Грим постоял на верху откоса, глядя, как это идёт, огромное, сплошное, движущееся в одну сторону и не кончающееся, и подождал внутри себя чего-нибудь. Ничего не пришло.

Он спустился, присел у самой воды и опустил в неё руку. Вода потянула ладонь вбок, ровно и настойчиво. Подержал, вынул, посмотрел, как стекает с пальцев. Понюхал ладонь: пахло тиной и холодным камнем. Ничего.

Тогда он лёг на траву откоса, на живот, лицом к воде, и лежал, слушая себя изнутри так внимательно, как слушал приближение чужого. Трава была мокрая от росы и лезла в лицо. Где-то сверху, на дороге, прошли двое, разговаривая. Река шла.

Пролежал там до серого. Ничего не поднялось. Ложных объяснений он перебрал за то время несколько, и все они были складные.

Первое: здесь была добыча. Крупная, редкая, стоящая того, чтобы возвращаться. Он проверил и не нашёл ничего, и объяснение отпало, но не сразу — сперва он два перехода честно охотился по всей впадине и взял одну падаль.

Второе: здесь была опасность. Тело водит его сюда, чтобы проверять, не пришло ли оттуда что-нибудь: так делают те, у кого есть место, которое они держат. Это нравилось ему больше прочих, потому что льстило устройству, но не выдержало простого возражения — держать ему было нечего и не от кого.

Третье он сформулировать не сумел и подступался к нему несколько раз, и всякий раз соскальзывал. Оно было такое: тело водит его сюда не за чем-то. Оно водит его из-за прошедшего. Мысль эта требовала предположить, что у него есть прошедшее, отдельное от него и лежащее где-то, и вот тут Грим упирался, потому что за словом «прошедшее» у него не стояло ничего, кроме белой полосы, в которой ничего нет. Он бросил думать и стал просто ходить.

Мелкого он приметил на четвёртый или пятый приход. Тот сидел на северном склоне, у рощицы, облезлый, тощий, с жёлтыми глазами, из тех, кого в пустыне бессчётно. Он не убегал и не нападал, а держался шагах в тридцати и смотрел, и, когда Грим двинулся, отошёл ровно настолько, чтобы остаться на тридцати. Есть его смысла не было: в таком нет ничего. Грим постоял, посмотрел и пошёл вниз, к середине впадины, а мелкий остался сидеть.

В следующий раз он снова был там. Грим отметил это как совпадение, потому что мелких в пустыне бессчётно и все они на одно лицо, а он к тому же не помнил ни одного лица дольше нескольких переходов. Мелкий сидел на том же склоне, у той же рощицы, и держал те же тридцать шагов. И в следующий тоже. Так оно и пошло, и рассказывать про это, в сущности, нечего.

Грим приходил во впадину. Он спускался в середину, туда, где ткань была тонкой, и стоял там, иногда недолго, иногда очень долго, и ждал непонятно чего, и ничего не происходило. Иногда он открывал дверь и выходил наружу, и там ходил по улицам, и трогал стены, и спускался к воде, и возвращался ни с чем. Иногда не открывал и просто уходил. Он больше не спрашивал себя, зачем.

Привычка перестала быть вопросом и сделалась частью устройства, как дыра в груди, которую он проверял пальцами по краю раз в сколько-то и всякий раз находил на месте. Дыра ничего не объясняла и никуда не девалась. Впадина тоже. Мелкий всегда был на склоне. Всякий раз Грим видел его впервые.

Иногда он замечал, что тот покрупнее, чем такие бывают, и отмечал это без всякого движения: покрупнее так покрупнее. Иногда тот держался не в тридцати шагах, а в сорока, и это тоже ничего не значило. Потом настал приход, когда мелкий сидел на склоне и не был мелким.

Он был вдвое выше Грима, широкий в плечах, с наросшей коркой по хребту, и жёлтые глаза сидели теперь глубоко и далеко друг от друга. Тот не двинулся и не встал, только повернул голову. Грим сосчитал его — привычно, первым делом: вес, дистанция, чем грозит. Счёт сказал: ничем. Ниже. Много ниже.

Грим прошёл мимо, вниз, к середине впадины, и встал там, куда его привели ноги. Тот, кто сидел на склоне, смотрел ему в спину и мог бы сказать, если бы умел говорить и если бы его спросили, что чёрный приходит сюда раз в шесть или семь переходов, всегда один, всегда становится в одну точку, стоит и уходит, и что сам он, сидящий, вырос на этом склоне из ничего в то, что теперь, и что за это время чёрный не изменился ни на волос и ни разу его не узнал. Спросить было некому.

Грим стоял в середине впадины, где ткань мира была тонкой. Ничего не происходило. Наверху, над плотным дном и над двумя длинными грядами, висела луна, белая, круглая, вбитая в чёрное, и стояла там, где стояла всегда, и не сдвигалась ни на палец, потому что в этом мире ей некуда было сдвигаться. Грим поднял левую руку и посмотрел на неё.

Поперёк предплечья, чуть выше запястья, шла тонкая линия светлее кожи. Он провёл по ней пальцем. Она читалась хорошо, ровная, не от чужого зуба, слишком аккуратная для драки. За ней ничего не стояло. Только «здесь». Он опустил руку и стоял дальше. Так продолжалось.