Раздел о материалах начинался на двести восемнадцатой странице и кончался на двести шестьдесят первой. Сорок три страницы, все перед таблицами, — ровно там, где было сказано. Я отсчитал их пальцем, заложил конец раздела сложенной бумажкой и придвинул к себе блюдце со свечой.

Свечей ключница в это утро выдала две. Поставила, отметила в тетрадке и вышла, прибавив только про огарки.

Первые страниц десять я не понимал ничего, кроме падежей. Потом пошло — не смысл, устройство. Автор писал не для ученика: он писал для человека, который двадцать лет в ремесле и берёт книгу уточнить частность. У нас такое зовётся справочником по применению. Там не найдёшь, что такое конденсатор, зато на девяноста страницах расписано, какой ставить в какую цепь и что будет, если поставить не тот. Читать с нуля больно, но можно — если бросить искать определения и смотреть, что с чем стоит рядом и в каком порядке.

Определения я искать бросил.

К полудню третья графа моего листа перестала быть пустой.

Всё, о чём говорил раздел, делало одну из четырёх работ. Прямо этого не было сказано нигде — оно торчало из текста само, как торчит номенклатура из любого прейскуранта, если читать его подряд неделю.

Первое — камень, он же сердечник. «Камень, сколь бы чист ни был, без жилы нем»: камень держит в себе силу и больше не умеет ничего — обыкновенная батарейка. Сорта автор перечислял по чистоте и по весу, мерил золотниками и попутно жаловался на «нынешнюю мутную поставку» — в книге, изданной, если верить титулу, при прошлом царствовании. Жалоба на качество пережила и поставщика, и заказчика. Это было первое место в трактате, где я улыбнулся.

Второе — жила. Проводник между звеньями. Тянут её из серебра с малой примесью, чистая медь «глушит работу». Чем хуже жила, тем короче цепь, которую удастся собрать, — сила по дороге теряется. У нас это называлось падением на линии, и мерили его в процентах на метр. Здесь мерили тем, что вещь просто не работала.

Третье — кость, та самая «поправка на кость». Полторы страницы я перечитывал трижды, пока не поверил: кость задаёт, ЧТО вещь будет делать. Один сорт даёт свет, другой тепло, третий — «сопротивление удару». Камень даёт силу, жила её ведёт, кость решает, во что она превратится на выходе. Катализатор в чистом виде, только не из бочки, а из зверя.

И четвёртое, всплывавшее в тексте вскользь, между делом, как всплывает в инструкции строчка про заземление. «Дабы работа не пошла в разнос, при жиле кладут унимающее». Что именно кладут, автор сообщал в трёх местах и в трёх местах по-разному, а на четвёртый раз отсылал к таблице, которой в приложении не оказалось вовсе. Демпфер. Штука, которую в спецификациях всегда указывают последней и всегда снимают первой, когда режут бюджет.

Дальше я взялся за таблицы — и они ожили.

Мёртвыми они были ровно до тех пор, пока я не знал, что чем работает. «Сообразность жилы сердечнику проверяется по третьей таблице, буде же сердечник двойной — по пятой, с поправкою на кость» читалось теперь без единой запинки, потому что это была обыкновенная таблица применимости. Такие лежат в конце любого каталога компонентов: слева — что у тебя есть, сверху — с чем ты это хочешь соединить, на пересечении — годится или нет. Я держал в руках справочник по совместимости, написанный людьми, которые не знали слова «совместимость».

К вечеру я перестал читать и начал писать.

Сперва техническое задание, потому что без него любая закупка превращается в вынос денег на помойку. Изделие — светильник. Назначение — давать свет без огня и без мага, питание собственное, от сердечника. Срок службы неизвестен, условия эксплуатации — комната. Оператор — один безмагический дурак с искрой, причём наличие искры документально не подтверждено и подтверждается самим изделием при первом включении.

Пункт про оператора я перечитал и оставил как есть.

Потом пошла ведомость. Наименование, требование, количество, чем можно заменить, где взять, цена. Первые четыре графы заполнились с ходу — четыре позиции, по одной на каждую работу. Пятая и шестая остались пустыми, и вот они-то меня и держали до темноты, потому что закупщик без графы «цена» — это не закупщик, а мечтатель с бумагой.

Я сидел над этой ведомостью и вспоминал другую, свою последнюю. Танталовый конденсатор, двадцать два микрофарада, шестнадцать вольт, корпус D, сто девяносто рублей за сто двадцать штук у «Радианта». Цену я помнил до копейки, как помнил теперь всё.

На какой строке он стоял — я не помнил.

Я посидел ещё немного, честно поискал в голове и не нашёл. Где-то в четвёртом десятке. Тогда, в тот последний день, номер стоял у меня перед глазами, и я звал Пашу через полкомнаты, называя его вслух.

Огарки я отнёс сам. Их было два.

* * *

Теодор ничего не спросил. Он стоял у камня, заложив руки за спину, и ждал, пока я сяду.

— Вы слышали, как я скрипел пером, — сказал я. — Слушайте, что вышло. Прочту вслух, для порядка.

— Читай.

Читал я по памяти, глядя в серый свет над его шляпой, — лист остался в теле, на столе, но лист мне и не был нужен.

— Ведомость материалов на изделие «светильник». Позиция первая: сердечник. Камень, годный к делу, весом не менее двух золотников, чистота не ниже средней по книжным сортам. Замена — камень меньшего веса при укорочении цепи. Позиция вторая: жила. Серебро с малой примесью, чистой меди не допускать, сообразность с сердечником — по третьей таблице, длина по месту, не менее аршина. Замена не предусмотрена. Позиция третья: кость. Сорт по свойству «свет». Замена — только на кость того же свойства, что бессмысленно, потому что сортов свойства «свет» в книге названо два и оба через запятую. Позиция четвёртая: унимающее. Состав неизвестен, три упоминания в тексте, три разных рецепта, отсылка к таблице, которой в книге нет.

Я остановился. Теодор молчал.

— Дальше две графы. «Где взять» и «цена». Обе пустые. Их я и пришёл заполнять.

Он не двинулся с места. Обычно к третьей фразе он уже ходил — три шага туда, три обратно; я привык мерить его лекции этим шагом. Сейчас он стоял.

— Повтори позицию вторую, — сказал Теодор.

Я повторил.

— И это ты вывел сам. Из книги, за один день, без учителя.

— Из книги за один день выводится немного. Я всего лишь разложил её по полкам. Раздел о материалах говорит про четыре разные вещи, а написан так, будто про одну.

— Он написан так, как умели, — сказал Теодор. Поправки в его голосе на этот раз не было. — Вот тебе всё устройство ремесла — там, где я его видел. Мастер знает своё дело руками. Он берёт камень и говорит: этот пойдёт, а вон тот я третьего дня взял, так он мне всю работу испортил, дрянной был камень, с прожилкой. Почему испортил, он тебе не скажет — он скажет, что дрянной. Ученик стоит рядом семь лет и перенимает: этот берём, тот не берём. Через семь лет он тоже мастер. Через двадцать он пишет книгу — вот эту самую, где на девяноста страницах случаи, а порядка нет ни на одной. И каждый из них умирает, унося половину.

— Поэтому наука и растеряна, — сказал я. — Не потому, что её жгли. Потому что её никто не свёл в один документ.

— Никто. — Теодор наконец пошёл, но шаг сбился с прежней мерки — стал короче и неровнее. — Знание, которое живёт в руках, умирает с руками. Ты записываешь то, чего не знаешь, в отдельную графу и не стыдишься пустоты в ней. Мастера так не умеют. Мастеру пустая графа — стыд.

— Мастеру пустая графа — стыд, а закупщику — это план работ на неделю. — Я поймал себя на том, что говорю с удовольствием, и не стал себе мешать. — Ладно. Заполняйте графу «где взять». Начнём с камня.

Дальше было полтора часа настоящей приёмки, и я даже не сразу заметил, что впервые за все эти ночи веду её я, а не он.

Камень оказался вещью доступной. Его добывают, привозят и продают, и продают не только магам: сам по себе он никому не опасен и вне ремесла годится разве что в перстень. Мутные сорта дёшевы. Чистые дороги, и хорошего камня в лавке не увидишь — такой уходит по знакомству, до прилавка.

Жила — хуже. Серебро само по себе есть везде, но нужной пробы и в нужной форме его в лавке не спросишь. Спросишь — запомнят.

Кость — дорого и трудно. Кость магической твари не растёт на грядке; её везут те, кто эту тварь добыл, и торгуют ею не в лавке с вывеской.

— А цены? — спросил я. — Мне нужны хотя бы порядки. Что во что упирается: камень в кость или кость в жилу.

Теодор остановился.

— Цен я тебе не дам.

— Не скажете или не знаете?

— Не знаю. — Он произнёс это ровно, без досады. — Я знаю, что почём было в моё время и в моих краях. Тебе от этих чисел вреда будет больше, чем пользы: цена — вещь местная и скоропортящаяся.

Я записал в стопку и это: «моё время», «мои края». Он говорил о мастерах, у которых стоял ученик семь лет, и ни разу не сказал, где это было и когда. Ни разу, за все ночи. Стопка росла в основном за счёт мелочей такого сорта.

— Тогда с ценами я разберусь сам. — Я встал со своего камня. — Но покупать мы сегодня ничего не будем.

— Вот как.

— Правило первое, из самого скучного. Прежде чем открывать закупку — иди на склад. У любой конторы половина того, что она заказывает, уже лежит у неё же, в дальнем углу, под пылью, в графе «прочее». Просто про это никто не помнит, потому что кладовщик не читал спецификацию, а инженер не ходит в кладовую.

Теодор помолчал.

— В этом доме не бывало мага, — сказал он. — Ни в одном поколении.

— Зато в нём триста лет что-то копилось. И ни разу не выбрасывалось, судя по тому, как здесь считают свечи. — Я пошёл к телу. — Завтра иду в кладовую. Если вы правы и там пусто, я потеряю день. Если прав я — я сэкономлю деньги, которых у меня всё равно нет.

— Иди, Игорь, — сказал он мне в спину.

Имя он произнёс впервые с той ночи, когда я его назвал.

* * *

— Что тебе в кладовой? — спросил дед за завтраком.

— Хлам, — сказал я. — Всё, что не в ходу и никому не нужно. Ломаное и отложенное «на потом».

Дед ел кашу и не торопился. Ложка у него ходила ровно, левой рукой он придерживал край стола.

— Дело какое?

— Хочу собрать вещь, которая будет светить. Без огня.

Ложка не остановилась. Удивление он откладывал на потом, как откладывают счёт до конца квартала.

— Деньги просить будешь?

— Пока нет. Если дойдёт до денег, приду и объясню сначала, за что.

— Ключница откроет. Что возьмёшь — скажешь ей, запишет. — Он положил ложку. — Из дома ничего не выносить. И не лазай там один по темноте, там половицы гнилые.

Кладовая была в подклете, за двумя дверями, и пахло в ней холодным железом и старой кожей. Ключница шла впереди с фонарём и с тетрадкой на шнурке, только тетрадка была другая, толще той, что для свечей.

— Опись домовая, — сказала она, поймав мой взгляд. — С прошлого барина ведётся, я продолжаю. Что берёте — против строки помечу.

Опись меня примирила с этим домом окончательно. Она была разграфлена от руки, велась двумя почерками и содержала графу «состояние», в которой чаще всего стояло «ветхо». За такую опись у нас на складе я бы человека расцеловал, а тут её вела женщина, не знающая слова «инвентаризация», просто потому, что барское добро счёт любит.

Первый сундук был с посудой. Серебро числилось в нём по весу, с указанием пробы, и проба стояла восемьдесят четвёртая.

— Медь, — сказал я.

— Чего? — не поняла ключница.

— В серебре медь. Восемьдесят четвёртая проба — это серебро с медью, иначе ложка гнётся.

Ключница поглядела на меня, ничего не ответила и подтянула тетрадку повыше. А я стоял и прощался с двенадцатью ложками, тремя из которых были треснуты по черенку и числились в графе «в лом». Самое дорогое в описи мне не годилось. Чистая медь глушит работу, а восемьдесят четвёртая проба — это шестнадцать частей меди на сто.

Во втором сундуке лежала рухлядь: обрезки тесьмы, пуговицы в мешочке, шитый серебром отворот от чего-то парадного, изъеденный молью. И моток.

— Канитель, — сказала ключница, заглянув в опись. — Полмотка, потемнела. Для шитья брали, да так и не пошла в дело.

Канитель — это проволока. Тончайшая серебряная проволока, которую тянут для золотого шитья, наматывают на моток и продают на вес. Я держал её на ладони и считал, что мне не придётся идти к кузнецу, потому что жилу мне вытянули лет двадцать назад и забыли в сундуке.

— Тянуть канитель, — сказал я вслух.

— Что?

— Ничего. Пословица есть такая. Оказывается, не пословица.

По описи канитель стоила гроши и шла последней строкой в разделе «ветошь». Ключница пометила её против строки без единого вопроса: барин просит ветошь — пусть берёт ветошь.

Клык нашёлся в третьем сундуке, среди дедовых охотничьих вещей, и был он в серебряной оправе, кривой и почерневшей. Длиной в ладонь, желтоватый, тяжелее, чем должна весить кость.

— «Зуб звериный, в серебре, оправа худая, при доме с давних лет», — прочла ключница. — Дедов дед со службы привёз, сказывают. Вешать не вешали, лежит и лежит.

Я взял его двумя руками. В книге про свойства костей было сказано много, а про то, как отличить кость магической твари от коровьей, — ни слова. Автору такое и в голову не приходило: он писал для людей ремесла. Тяжесть я оценить мог, желтизну мог, а больше ничего. Взял.

Камень я нашёл последним, в шкатулке с мелочью, где лежали пряжки и стёртые монеты неизвестно какого царствования. Перстень мужской, серебро, камень мутный, серо-зелёный, с прожилкой — вылитый тот, которым автор трактата попрекал поставщика. В описи он значился как «перстень с камнем простым, цена малая».

Проверить сердечник, по книге, можно было только искрой. Искры у меня не было, вернее, была, но непроверяемая, а вкладываться до проверки я в тот день ещё не хотел. Зато у той же книги нашлась примета, которую автор приводил с оговоркой «сказывают мастера»: камень, годный к делу, руки не примет.

Я вынул из шкатулки стеклянную бусину похожего размера, зажал бусину в левом кулаке, перстень в правом и стал считать.

На двухстах бусина была тёплая. На трёхстах она грелась в кулаке вовсю, а серо-зелёный камень в правой руке холодил кожу так же, как в первую секунду.

Я разжал руки и посчитал ещё раз, поменяв их местами, потому что контрольный опыт без перестановки — не опыт, а самообман.

Результат не изменился.

* * *

— Три из четырёх, — сказал я, едва сев. — Камень, жила, кость. Всё из дома, всё по описи, и всё вместе, если верить описи, стоит около полутора рублей — из них рубль за клык, и то за серебряную оправу.

— Мастера в лавках заплатили бы двадцать, — сказал Теодор.

— Мастера в лавках не читали домовую опись. — Я вытянул ноги. — Камень проверил по вашей примете. Триста счётов в кулаке, с контрольной бусиной и перестановкой рук. Бусина греется, камень нет.

— Примета верная. — Он опять не ходил, стоял. — С костью тебе не проверить ничего. Возьмёшь на веру.

— Возьму. Она у меня одна.

— Четвёртая позиция?

Вот тут и была дырка, которую я весь вечер обходил.

— Унимающего нет, — сказал я. — И взять негде. В доме — точно, а рецепта у меня три, и все разные. Я собираюсь ставить без него.

Теодор шагнул ко мне и остановился ближе, чем становился обычно.

— Скажу прямо, чтобы после не было разговоров. Вещь без унимающего работает один раз. Может, два. Потом жила спекается, и хорошо, если только жила.

— А если не только жила?

— А если не только — то в руке. — Он помолчал. — Камень у тебя мутный и малый, беды большой не выйдет. Пальцы целы останутся, за это ручаюсь. За брови не ручаюсь.

Я представил себе, как объясняю деду, где мои брови.

— Принято, — сказал я. — Изделие опытное, ресурс один цикл, отдача не гашена, оператор предупреждён. У нас такое собирают на стенде и накрывают ящиком, а испытателю выдают очки.

— Ящика у тебя нет.

— Ящика нет. Есть комната, стол и подсвечник. Ставить буду на подоконнике, подальше от лица. — Я поднялся. — И вот ещё что. Вы сказали «беды большой не выйдет» и ручаетесь за пальцы. Вам-то какая разница, что там с моими пальцами?

Теодор ответил не сразу, и я успел подумать, что ответа не будет вовсе.

— Разница та, — сказал он, — что дом у нас с тобой один. Крышу над головой всякий бережёт.

Ответ был честный. Он мне не понравился ровно настолько, насколько был честным, — и в стопку я его класть не стал, потому что в стопку кладут то, что недоговорено, а тут договорили всё.

— Завтра соберу, — сказал я. — Если не убьёт.