Утром, до завтрака, я попробовал щёлкнуть пальцами над свечой — как в книге: «бытовым усилием, каковое дворянину прилично». Щелчок вышел отменный, звонкий: пальцы Дмитрия и тут умели больше моих. Свеча осталась к нему равнодушна. Я попробовал ещё дважды, с усилием и без, честно подождал между попытками — вдруг у местной магии есть время отклика — и на том опыт свернул. Отрицательный результат я запротоколировал по всей форме: усилие приложено, эффекта нет, заявленным характеристикам изделие не соответствует. Оставалось выяснить у держателя документации, брак это или так и задумано.

Спрашивать, словом, надо было не у свечи.

За завтраком я дождался, пока подавальщик выйдет за дверь, и отложил ложку.

— У меня вопрос про род. В книгах пишут: дворянский род — это дар. Свечи, вода, свет. Мне нужно знать, что с даром у нас. Хотя бы затем, чтобы знать, что отвечать людям.

Дед дожевал, не торопясь, и посмотрел на меня поверх стола — тем же рабочим взглядом, что в первый вечер.

— Не за столом, — сказал он. — После завтрака придёшь в кабинет.

И вернулся к каше. Вопросов у него ко мне не было: он, похоже, ждал моего не первый день и отметил про себя только то, что я дозрел.

В кабинете он не сел за стол — прошёл к окну, где вчерашняя темень сменилась серым утром, и заговорил, не поворачиваясь. Лампа при дневном свете не горела, и я запоздало сообразил, что не видел в этом доме ни одного огня, зажжённого иначе как спичкой или лучиной. Дом жил без магии весь, до последней свечки, — просто раньше я не знал, что это надо замечать.

— Слушай один раз, повторять не стану. — Он говорил ровно, как под гирей, я уже знал этот его ход. — У людей с даром тело собирает силу. Отовсюду, всегда, само — как земля собирает воду. Человек её тратит, тело добирает. Так у всех родов. У нас — нет. Наше тело силы не принимает. Не мало принимает — вовсе. Камень: сколько ни лей, внутри сухо.

— Это болезнь?

— Это род. Врождённое, всем поколениям, без исключений и без надежды на исключение. Лекари тут ни при чём, маги тоже. — Он помолчал. — Слово, которым это называют, ты услышишь. Проклятие. Привыкай к нему заранее, чтобы при чужих не дрогнуть.

Слово он произнёс без нажима, как диагноз давно отболевшего. Я смотрел ему в спину и понимал, что вопрос «за что» задавать надо сейчас — потом эту дверь запрут до особого распоряжения, здешние порядки я уже выучил.

— За что оно роду? Проклятие — это ведь наказание. Было дело?

Дед повернулся. Постоял, глядя на меня, — взвешивал не ответ, взвешивал меня.

— Было. — Он вернулся к столу, но не сел — встал за своим креслом, положив на спинку целую руку. — Тебе это рассказывали в десять лет, как всем нашим. Ты забыл — стало быть, расскажу второй раз, а второго раза в этом доме обычно не бывает. Слушай. Давнее дело, роду тогда шёл третий век. Один из наших оказался причастен к призыву демона. Тварь едва не вошла в мир — удержали. Но след лёг на всех: род поплатился даром за грех одного. Так это рассказывал мне мой дед, так рассказываю тебе я.

— Причастен — это как? Сам призвал?

— Так, как я сказал. — Голос не поднялся ни на волос, но я услышал ту же гирю, что на «старом деле» про пальцы. — Подробнее в этом доме не рассказывают. Имени его не называют, портрета в зале не держат — снят, и снят давно, задолго до меня. Заслужил.

Я отметил про себя: одиннадцать портретов на площадке я считал, а про то, что в ряду могут быть дыры, не подумал. Плохой из меня пока ревизор.

— Демон, — сказал я. — Тот, что убил отца, — он из этого предания? Тот же?

— Демон один ли, разные ли — не нашего ума дело. — Дед вышел из-за кресла и встал напротив, близко. — Является — род платит. Так было при моём деде, так вышло при мне. Твоё дело — не искать встречи и не давать повода. Остальное — моя забота, пока я жив.

«Пока я жив» он положил ровно, без веса, и от этого фраза весила вдвое. Я не стал её трогать.

— Что отвечать людям? Вы сами сказали — надо знать.

— Отвечай коротко: дара нет, род таков. Всё. Не объясняй, не извиняйся. Жалости не принимай, на насмешку не отвечай — за насмешку над родом отвечают передо мной. — Он смотрел мне в глаза, проверяя, ложится ли. — Повтори.

— Дара нет, род таков. Не объяснять, не извиняться. Жалости не принимать, на насмешку не отвечать.

— Слово в слово, — сказал дед, и в углах глаз шевельнулось вчерашнее живое. — Дмитрий всегда отличался памятью. Хоть это при тебе осталось.

Я промолчал — правильно, надеюсь: мне рассказали про меня самого то, чего я помнить не мог. Молчать такие вещи у меня получалось всё лучше.

— И последнее, чтоб ты понимал, куда живёшь. — Дед обошёл кресло и сел, показывая, что разговор идёт к концу. — Свет наше слово знает. В столице тебе его скажут — не в лицо, так в спину; в иных домах Воротынскому не подадут руки, в иные его не позовут вовсе. Это не новость и не беда — род притерпелся, времени было довольно. Беда — если ты дрогнешь. Дрогнешь — сожрут.

— Не дрогну. Мне, если честно, не привыкать. — Я сказал это раньше, чем прикусил язык.

Дед поглядел на меня секунду дольше обычного, но развивать не стал: галочка легла в его ведомость, и по какой графе — я предпочёл не выяснять.

— За стенами дома об этом не говорить, — закончил он. — Ни со слугами, ни с гостями, ни с роднёй. Спросят прямо — отвечай, как велено, и молчи дальше. Всё, ступай. Ключница даст тебе перо и бумагу, раз ты теперь читаешь, — он повёл подбородком, — пиши, учись руке. Рука у тебя тоже… не вся вернулась.

* * *

До вечера я просидел в библиотеке над «Началами» — уже понимая, над чем сижу.

Вчера книга была стеной. Сегодня в стене появилась трещина. Писана она была — вся, до последней таблицы — для людей, у которых в доме есть вода. Руководство к самовару в хозяйстве без колодца. «Питаемый силою владетеля» — теперь я спотыкался об эти слова в каждом абзаце и каждый раз слышал дедово «внутри сухо».

А книга между тем была захватанная — углы скруглены пальцами, корешок разбит на привычных разворотах, и на полях кое-где стояли выцветшие до рыжего пометки, причём почерки различались. Выходит, кто-то в этом доме читал её до меня, читал подолгу и не один, — но что искали эти читатели и что нашли, пометки не выдавали. Где галочка, где короткое «нет», а в одном месте стояло «спр. у К.» — и это «спр. у К.» я переписал на свой лист, потому что ревизор во мне медленно, со скрипом, но исправлялся.

Одно слово цеплялось особо. «Искрою поверяется сердечник, искрою же и пробуждается». Искра поминалась в книге вскользь, как нечто само собой разумеющееся, — а у меня на неё не было даже щелчка. Я загнул угол страницы, устыдился, разогнул обратно и загнул снова: вопросов на ночь набралось на хорошую планёрку.

К вечеру у меня завёлся собственный глоссарий — лист, разлинованный на три графы: термин, где встретился, что предположительно значит. Третья графа стояла почти пустая, и в этой пустоте была своя польза: я теперь точно знал, чего именно не знаю, а это уже половина технического задания.

Перо и бумагу ключница выдала — под счёт, как свечи. Писала рука скверно, вкривь, но писала: тело помнило и это. К сумеркам я исписал лист словами «сердечник» и «искра» до дыр и лёг раньше обычного.

* * *

Теодор ждал стоя, и на этот раз не у стены — у камня, почти нетерпеливо.

— Я слышал, — сказал он раньше, чем я сел. — Весь разговор, от ложки до пера. Старик рассказывает лучше, чем я ждал. Теперь моя половина. Она полезнее.

— Полезнее предания о демоне?

— Полезнее, потому что с ней можно работать. — Он начал ходить, три шага туда, три обратно: лекция пошла. — Старик сказал правду, но половину. Тело твоего рода силы не копит — верно. Из этого весь свет делает вывод: Воротынские к магии мертвы. Вывод неграмотный. В даре две части, а не одна, и путают их даже маги, которым положено знать.

— Какие две?

— Накопитель — раз. Тело собирает силу, как сосуд, — вот его у Воротынских нет, тут старик точен. Искра — два. Способность толкнуть силу в работу. Повернуть, если угодно, кран. — Он остановился. — Жилы в доме целы. Рука, что повернёт кран, есть. Нет лишь самой воды в доме. Понял разницу?

Такое надо проговаривать вслух, и я проговорил — на своём языке:

— Проводка цела, выключатель работает. Батарейки нет.

— Слов не знаю, устройство ты ухватил. — Теодор качнул полями шляпы. — Искра у тебя есть. Малая, бытовая не выйдет и из неё — но искра не для того. Искра включает.

— Стоп. Откуда вы знаете, что она у меня есть? Вы же… по вашим словам, магию не чуете.

— Не чую. Я слушаю. — Он произнёс это с достоинством глухого, который выучился читать по губам лучше слышащих. — Маг, сдавая работу, сказал старику: «С его даром хлопот не будет». С даром. Маг такого слова зря не ставит: нет дара — скажет «без дара», это разные приговоры и разные деньги. Твой дар он видел и оценил в грош. Для его ремесла грош — ничто. Для нашего с тобой — всё.

Вот теперь у меня по спине прошло то, что в плохих книгах зовут предчувствием удачи, а в закупках — запахом свободной ниши.

— Договаривайте.

— Артефакты, — сказал Теодор. — Я обещал этот урок, слушай. Их три породы. Первая — зарядные: склянка с чужой силой, расходник. Маг носит их, чтобы тратить больше, чем копит его тело. Тебе они бесполезны: доливать воду в камень — занятие для дураков. Порода вторая — природные. Эти несут источник в себе самих: собери его правильно из верных материалов — и сила будет его собственная, не твоя. От владельца нужна только искра. Включить.

Он дал мне секунду — убедиться, что я дошёл сам. Я дошёл, и меня понесло проговаривать цепочку вслух, по звеньям, как проговаривают согласованный бюджет:

— Сила — собственность предмета. Предмет — сборка. Сборка — это материалы плюс знание, что с чем соединять. Материалы покупаются. Знание добывается. От меня лично нужна одна искра — и она у меня, по оценке независимого эксперта, есть. — Я посмотрел на Теодора. — То есть безмагический Воротынский с таким предметом…

— …силён силой предмета. Ровно так. Слабейшая искра империи включает источник так же, как сильнейшая: кран не спрашивает, чья рука. — Теодор возобновил шаг. — Порода третья, для полноты: именные. Единичные вещи с собственной мощью, не из материалов — из легенд. Их не собирают, их наследуют или находят. Забудь о них до времени.

— Погодите, зафиксирую долг. — Я поднял палец. — Вы обещали третий источник дохода сильных родов, «когда дойдём до артефактов». Дошли.

— Дошли, изволь. — Теодор наклонил голову, отдавая долг с видимым удовольствием. — Зарядные. Склянки с силой делают тела сильных магов — больше им взяться неоткуда. Слабый род без склянок — слабый род: своей воды на донышке. Вот сильные и продают заряды слабым. Постоянно, из года в год, из поколения в поколение: расходник, за которым приходят снова. Понимаешь, что это, на твоём языке?

Я понимал. Ещё как понимал.

— Подписка, — сказал я. — Вся аристократия послабее сидит у горстки сильных на игле. Кто продаёт заряд, тот и правит — корона короной, а рубильник у поставщика.

— Слов твоих по-прежнему не знаю. Сути ты не упустил. — Теодор развёл руками, почти торжественно. — Теперь ты видишь и другое: человек, способный дать родам силу БЕЗ склянок сильных, — человек неудобный. Запомни это чувство. Оно тебе понадобится не раз.

— А наращивать? Природный источник — он какой поставили, такой и есть?

— Наращивают цепочками материалов. Что с чем соединить, чем связать, чем погасить отдачу — наука тёмная и разрозненная. Целого свода нет: знание лежит крохами по родам да по запискам мастеров, и добрая половина его утеряна. — Он глянул на меня из-под полей. — Всерьёз ею почти никто не занимается: магам она без нужды, у них своя вода. Заниматься ею станешь ты.

— Один. Без свода, без учителей, в науке, которую растеряли.

— Не один — со мной. И не с пустыми руками — с той самой памятью, которой дивится твой дед. — Теодор помедлил. — Наука о сочетаниях складывается из тысяч мелочей, которые надо держать в голове разом. До сих пор её губило именно это. Тебя это не погубит.

Комплимент был странного устройства — не мне, а моей памяти, как хвалят не водителя, а мотор. Я его тем не менее принял: в моём положении разбирать, какой частью тебя довольны, — роскошь.

Я сидел и молчал, потому что в голове с хрустом вставала на место картина. Захватанные углы, разбитый корешок, чужие пометки на полях — кто-то до меня триста лет читал «Начала» как приговор, а это был каталог. Лазейку искали в книге про самовары, когда надо было строить колодец. Что сказали бы те, рыжие от времени почерки, узнав, что колодец начинается с искры, — я не знал, но графу «спр. у К.» в своём листе мысленно подчеркнул ещё раз.

— Один вопрос по вашей же науке. Искра — она… не разрастётся? Не накопится с годами?

— Нет. Искра включает и не копит ничего — магом она не сделает тебя ни на волос, хоть сто лет щёлкай. — Он сказал это жёстко, закрывая дверь до конца. — Не трать надежду, она тебе пригодится на другое.

— Практический момент. Искра моя существует пока со слов постороннего мага. Проверить её можно? До того, как я вложусь в материалы.

— Проверишь первым же артефактом, самым простым: включится — искра есть. Иной пробы не существует. — Теодор чуть приподнял поля шляпы. — Да, это значит вкладываться до проверки. Ремесло начинается с веры в собственные руки — твоё прежнее, полагаю, начиналось так же.

Прежнее моё начиналось с испытательного срока и оклада на время испытательного, но спорить я не стал: вера в собственные руки у меня имелась, а с недавних пор их стало как бы две пары — мои и Дмитриевы, и вторая пока справлялась лучше.

— Тогда демоны. — Я держал этот вопрос с кабинета. — Рассказ старика вы слышали. Уговор был: получу рассказ — спрошу вас. Спрашиваю. Что за тварь едва не вошла в мир и почему за это платят даром?

Теодор остановился. На этот раз я не считал до семи — я смотрел. Он стоял вполоборота, и было видно, как он выбирает. Не вспоминает — выбирает.

— Демоны существуют, — сказал он наконец. — Это не предание, тварь настоящая, и отца этого тела убила такая же настоящая. Их призывали люди — ремесло запретное везде, где о нём слышали. Призыв едва не кончился прорывом — тут старик тоже не соврал.

— Это я уже знаю. Вы пересказали мне его рассказ своими словами.

— Да, — согласился Теодор спокойно. — Пересказал.

И всё. Стена — ровная, без двери. В первую ночь он хотя бы говорил «не сегодня», обещая продолжение; теперь он не обещал ничего. Я впервые видел так ясно, как он это делает: не лжёт, не юлит — отбирает. Взвешивает каждый факт на весах, которых мне не показывают, и то, что не прошло по весу, просто не существует. Маг, оценивший мой дар в грош, хотя бы назвал цену. Этот не называл даже её.

— Ладно, — сказал я. — В стопку.

— Стопка — полезная привычка, — отозвался Теодор без тени смущения. — Веди её тщательно.

Я поднялся со своего камня и не пошёл к телу — прошёлся сам, до стены и обратно. Злости не было; было деловое, почти весёлое упрямство, знакомое по тендерам, где поставщик темнит, а позиция нужна к сроку.

— Значит, так, — сказал я. — Тело не копит. Ну и пусть не копит. Источник я принесу снаружи — соберу из материалов, по вашей тёмной науке. Собирать — это единственное, что я по-настоящему умею.

— Именно это я и рассчитывал услышать. — Теодор отступил, освобождая дорогу к телу. — Тогда следующий урок — список. Всякое ремесло начинается со списка нужного: материалы, инструмент, цены, где брать. К завтрашней ночи прочти в «Началах» раздел о материалах — он ближе к концу, перед таблицами. Выпиши всё, чего не поймёшь.

— Уже завёл лист. Три графы, третья пустая.

— Слышал, как скрипело перо. Скрипи дальше.

— Список, — повторил я.

Первое слово за все эти дни, которое целиком, без перевода, было из моего мира.

_________________________________________________________________________________________________________

От автора. Первый день позади — спасибо, что дочитали досюда! Завтра ещё четыре главы. А пока вопрос знатокам: у Игоря есть искра, список литературы и ни одной инструкции. Как думаете, что он соберёт первым — и что при этом пойдёт не так? Пишите версии, самые смелые отмечу.*