Библиотеку отпирала ключница — двумя ключами. Верхний повернулся легко, нижний пошёл туго, и она навалилась на него всем запястьем; замок, судя по хватке, капризничал не первый год.

— Барин распорядился, — сказала она в дверь, не мне. — Топить здесь не велено, книгам от печи вред. Свечи дам под счёт. Огня без блюдца не ставить.

Внутри стоял холод и бумажный сумрак. Ключница прошла к окнам и раздёрнула шторы — свет лёг на пол тремя полосами, и в полосах заходила пыль. Потом она поклонилась и вышла, а я остался посреди комнаты, где книг было больше, чем я видел за всю прошлую жизнь, если не считать книжного на Каширке, куда я заходил зимой греться.

Шкафы поднимались по трём стенам до потолка, с лесенкой на медном рельсе. Я тронул лесенку — она поехала мягко, без скрипа. Рельс был смазан. В библиотеку никого не пускали, но кто-то за ней ухаживал, и смазывал он этот рельс явно не для гостей.

Дальше я делал то, что делаю на любом новом складе: шёл вдоль стеллажей и читал маркировку. Тело читало само — глаза цепляли буквы старого рисунка и складывали слова без запинки, я едва успевал за собственным чтением. «Землеописание империи, с картами». «Наставление к соколиной охоте». «О горном деле и рудах». Геральдика заняла полполки, корешок к корешку, золото на корешках потускнело до коричневого.

Артефакторика нашлась в дальнем шкафу, на уровне груди. На уровне груди в любом хозяйстве держат то, чем пользуются часто, — правило работало у нас на складе, работало, выходит, и здесь.

«Начала артефакторного искусства, с приложением таблиц». Я вытянул её первой, сел у окна и открыл наугад, ближе к середине.

Зря я открыл так уверенно. Страница сообщала, что «сообразность жилы сердечнику проверяется по третьей таблице, буде же сердечник двойной — по пятой, с поправкою на кость». Я перечитал. Слова были понятны по отдельности; вместе они значили ровно столько, сколько значит наша ведомость для постороннего — буквы и цифры. Таблицы в приложении оказались честные, разграфлённые от руки, со сносками мельче макового зерна. И мёртвые. Документация без раздела «Термины и определения» — читать её можно, пользоваться нельзя. Я закрыл «Начала» и поставил на место. Вернусь, когда добуду глоссарий.

Глоссарий, к слову, я честно поискал. «Полный словарь российского языка» нашёлся — четыре тома, тиснёная кожа, — и слова «жила» со «стержнем» в нём имелись, но в значениях жилы рудной и стержня печного. Артефакторных значений словарь не знал вовсе, будто их не существовало в языке. Это само по себе было сведением: знание, которого нет в общедоступном словаре, — знание закрытое. У нас такое хранили под грифом; здесь, надо думать, — в родах.

Картину мира я в итоге собирал не по учёным томам, а по газетам. Подшивка «Губернских ведомостей» за прошлый год лежала на нижней полке, стопка в локоть толщиной, и для человека моей профессии это было золото. Газету пишут для своих, без оглядки на пришлых, — врать в мелочах ей незачем, а мелочи и есть страна.

Треть каждого номера занимали объявления. Продавался «паровой экипаж о восьми силах, с обученным машинистом». Воздухоплавательное товарищество извещало о пассажирских рейсах дважды в неделю и просило господ пассажиров не проносить в гондолу открытого огня. Газовое общество звало подписываться на акции и сулило «свет без копоти и хлопот» — а звало из номера в номер: подписывались, стало быть, туго. Уездный механик брался чинить паровые котлы «с ручательством на год».

Первую полосу каждого номера занимала придворная хроника — выходы, смотры, тезоименитства. Её я читал вполглаза: до двора мне было как до луны, и меня это устраивало.

Остальная хроника читалась туже объявлений, но и в ней просвечивал мир. Губернатор открывал газовое освещение на главной улице — при стечении публики и с молебном. Воздухоплавательное товарищество отчиталось о годе без крушений и просило не путать его с товариществом соседней губернии, у которого год вышел иным. В разделе происшествий писали о конокрадах, о пожаре на маслобойне и ни разу — ни в одном номере — о магии. О магии газета молчала так старательно, что молчание это было слышно.

Потом я перешёл на торговые сводки и просидел над ними до тусклого света. Здешних денег я не знал, но закупщику и не нужны абсолютные цифры — ему нужны соотношения. Овёс против прошлой осени подорожал на четверть. Дрова стояли дорого и не падали. Работник по найму шёл дёшево, машинист парового котла — втрое дороже работника. Страна, в которой топливо дорого, а руки дёшевы, была мне в общих чертах знакома — я в такой прожил тридцать два года, только там это называлось иначе.

Свеча тем временем сгорела до половины, хотя за окнами ещё держался день: читал я, не замечая, при огне — шторы на дальних окнах так и остались задёрнуты. Огарок я отнёс ключнице сам. Она приняла огарок, поглядела на просвет и записала что-то в тетрадку, висевшую у пояса на шнурке.

* * *

После обеда я попросился во двор. Прозвучало по-больничному, но точнее не скажешь: дверей, которые мне можно открывать самому, здесь было наперечёт. Ключница выдала суконную куртку с чужого плеча и велела мальчишке-подавальщику держаться поблизости.

Двор оказался хозяйственный, мощённый по середине и раскисший по краям. Мальчишка колол у поленницы щепу на растопку. Из конюшни тянуло тёплым и знакомым — откуда мне знаком этот запах, вопрос был не ко мне, а к телу. Я прошёлся вдоль поленницы, на глаз прикинул кубатуру — привычка, ничего личного, — и тут сверху пришёл звук.

Гул был машинный, с далёким стрекотом, и шёл ниоткуда — то есть отовсюду сразу. Я задрал голову. Высоко, против серого облака, шла тёмная рыбина с гондолой под брюхом; за кормой у неё тянулся дымок, и ветер сносил его вбок.

— Почтовый, — сказал мальчишка, не разгибаясь. — По четвергам ходит.

— А ты летал?

Он разогнулся и посмотрел на меня с сомнением — не барское это дело, спрашивать у него такое.

— Куда мне. В городе, сказывают, катают публику. Рубль за подъём. — Он подумал и счёл нужным уточнить: — Это стоя. За сидячее, поди, дороже просят.

Рубль за подъём стоя. Я отложил это в память к ценам на овёс: рынок развлечений в стране, где машинист стоит втрое дороже работника.

Мальчишка вернулся к щепе. Из кухни никто не выглянул, из конюшни не вышли. Один я торчал посреди двора, задрав голову, как турист на Красной площади. В моей прошлой жизни ради такой картинки собрался бы весь двор и половина соседнего, и каждый тянул бы вверх телефон. Здесь это был четверг, и щепа была важнее.

Я досмотрел, пока рыбина не ушла за лес и гул не растворился. Шея затекла — я и не заметил, сколько простоял.

Обратно я пошёл через конюшню: дверь стояла отворённой, грех было не заглянуть. Лошадей оказалось три. Ближняя, гнедая, потянулась мордой через загородку, и рука моя поднялась ей навстречу раньше, чем я что-либо решил. Ладонь легла на храп привычно, по-хозяйски. Тело знало эту лошадь. Я постоял, пока гнедая обнюхивала рукав, и убрал руку первым: знакомиться с чужими знакомыми было пока выше моих сил.

— В дом бы вам, барин, — сказал мальчишка от поленницы. — Кухарка серчает, когда господа стынут.

* * *

Вышел я этим вечером с первого шага — встал рядом с собой и шагнул, уже не примериваясь.

Пещера встретила по-заведённому: серый свет без источника, тело на плоском камне. Теодор стоял у стены, там же, где всегда, — я начинал подозревать, что «там же, где всегда» и есть его способ существовать.

— Осваиваетесь, — сказал он. — Полдня бумажного шелеста. Нашли что-нибудь?

— Нашёл, что ничего не понимаю. — Я сел на свой камень, в обжитую выемку. — Открыл трактат по артефактам. Таблицы ссылаются на термины, термины — на другие таблицы. Жила, сердечник, поправка на кость. Мне нужен ликбез. Начальный курс: что это за страна, кто ею правит и как здесь устроена магия.

Теодор отделился от стены. Не скажу, что он улыбнулся, — за все эти дни я не видел на его лице ничего похожего на улыбку, — но поля шляпы приподнялись, открыв глаза, и в голосе прибавилось температуры.

— Наконец-то. Я ждал этого вопроса третий день. Разговор длинный — устраивайся. И терминов из трактата пока не трогаем: жилы и кости подождут своего урока. Начинать с них — всё равно что учить язык с ругательств.

Я отметил «устраивайся». До этого вечера он звал меня на «вы» — ровно, через прилавок.

— Мы перешли на «ты»?

— Учитель ученику не выкает. — Он прошёлся вдоль камня, заложив руки за спину. — Возражения?

— Никаких. Сам я, пожалуй, останусь на «вы». Привычка: поставщикам не тыкаю. Тем более единственному на рынке.

— Разумно, — сказал Теодор, и слово, судя по паузе перед ним, было отобрано из нескольких.

Он остановился напротив, между мной и телом на камне.

— Сверху вниз. Страна — империя, и это не украшение в титуле: одна корона, один двор, губернии до краёв карты. Правит царь. Под короной — дворянские роды, и здесь начинается то, чего нет в твоём мире. Дворянство — это магия. Дар передаётся кровью, род без дара — редкость, о которой говорят.

— А те, кто не дворяне?

— Без дара. Крестьянин, мастеровой, купец — сколько угодно денег, ни искры магии. Поэтому ты сегодня видел в небе машину, а не мага на ковре.

— Не понял связи.

— Сейчас поймёшь. — Он поднял ладонь, отмеряя. — Сильный маг — редкость. Настолько редкость, что хозяйство на нём не построишь. Империи нужно возить почту, качать воду, освещать города — каждый день, повсеместно, без чудес. Магам это не под силу, их слишком мало. Вот и растёт железо: пар, газ, машины. Магия здесь не заменяет технику. Они живут рядом, и каждая делает свою работу.

— Погодите. Если дар у большинства дворян, почему магов мало? Дворян-то не десяток.

— Потому что дар дару рознь. — Теодор говорил теперь быстрее и на ходу — три шага в одну сторону, три обратно. Лекция ему шла. Я узнавал этот темп: так говорят о предмете, по которому истосковались. — Ступени три. Бытовая магия — большинство дворян: зажечь свечу щелчком, согреть воду, посветить себе в тёмном коридоре. Полезно, необременительно и в бою стоит столько же, сколько умение свистеть. Боевая — единицы на поколение. Этих считают по именам, ими решаются сражения. И высшая — единицы на империю. Про таких уже не говорят «маг». Про таких говорят «сила», и понижают голос.

Я переводил на свой язык, пока он говорил. Массовый сегмент, штучное производство, эксклюзив. Пирамида поставщиков, знакомая до зевоты, — только товаром здесь шли не комплектующие, а огонь с неба. И, как во всякой пирамиде, наверху было тесно, дорого и тихо.

— Практический вопрос. На что пирамида живёт? Если магия у большинства годится свечи зажигать, кормить она не может.

— Земля и служба. Поместье кормит, корона платит за мундир — здесь всё как в державах без магии. — Теодор приостановился. — У сильных родов есть и третий источник. О нём — когда дойдём до артефактов: раньше времени он тебя запутает, а позже — многое объяснит.

Третий источник я отметил и не стал тянуть из него подробности. За годы приёмок я усвоил: то, что такой собеседник решил рассказать позже, раньше из него не вытащишь. Зато порядок, в котором он выдаёт сведения, — сам по себе сведение.

— К слову о сведениях. Я сегодня прочёл годовую подшивку газет. Про пар пишут, про газ пишут, про поимку конокрадов — отдельной колонкой. Про магию — ни строки. За год.

— И не напишут. — Теодор возобновил шаг. — Магия — родовое. О родовом не пишут в листках для публики, его передают внутри рода, от старших к младшим. Ты сегодня искал артефакторные термины в общем словаре и не нашёл — по той же причине. Здесь это не наука, которую издают. Здесь это наследство, которое стерегут.

— Плохо стерегут науку, — сказал я. — Наука от этого не растёт.

— Не растёт, — согласился Теодор с готовностью, которая мне запомнилась. — Ты не первый, кто это заметил. Но первый на моей памяти, кому это может пригодиться.

Фразу он оборвал сам, раньше, чем я успел спросить, чем именно пригодиться. Умеет — оборвать так, чтобы хвост остался у меня и дёргался до утра.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сведём с тем, что уже есть. В первую ночь вы сказали: тело не держит магию, проклято. По вашей табели выходит, что Воротынские в пирамиде не стоят вовсе — ни на какой ступени.

— Выходит так.

— Мне мало «так». Мне нужен механизм. Что именно не работает, давно ли, отчего. Без этого «проклято» — не диагноз, а надпись на заборе.

Теодор снял с рукава что-то невидимое — первый суетный жест, который я за ним заметил.

— Механизма я не знаю. При больном о родовом молчат: за все эти дни слово «проклятые» здесь произносили вполголоса и только за дверью — а из-за двери доносится тон, не устройство. — Он выдержал паузу. — Это рассказ старика. Спроси его сам. Наследнику родовое обязаны рассказывать — таков порядок в любом мире, где есть роды.

Говорил он об империи так, как говорят о стране, в которой прожили жизнь: уверенно, готовыми формулировками. А ведь в первую ночь он сказал о здешнем мире — «полагаю, не мой». Человек, который «полагает», знал имперскую табель о рангах на память. Вопрос «откуда» я положил в стопку, не озвучивая, — задавать его сейчас значило оборвать единственную лекцию на рынке, а лекции я привык дослушивать.

— Тогда последний из больших на сегодня. — Я подобрал слова заранее, ещё днём, и всё равно произносить их было странно. — Дед сказал: его сына, моего отца, убил демон. Слово я слышал, значения не знаю. Что здесь называют демоном?

Теодор остановился. Пауза вышла длинной — я успел досчитать до семи.

— Не сегодня, — сказал он. — И не оттого, что берегу тебя: бережёного из тебя всё равно не выйдет. По порядку. Без рассказа о проклятии разговор о демонах — слова без опоры. Добудь рассказ у старика. Потом спросишь меня снова.

— Спрошу.

— Знаю.

— Ещё одно, — сказал я. — Помельче, но про меня. Я сегодня читал газеты и к вечеру помню их дословно. Полосами, с ценами, с опечатками. За собой такого не знал. Раньше память была хорошая — теперь она какая-то нечеловеческая.

— Заметил, значит. — Теодор чуть наклонил голову. — Пользуйся. Природу выяснять не спеши.

— Это «не знаю» или «не скажу»?

— Это «не спеши».

— У вас ответы трёх сортов: «не знаю», «не скажу» и «не спеши».

— Четырёх, — сказал Теодор. — Есть ещё «спроси старика».

Я записал в стопку и это. Стопка росла быстрее, чем я успевал по ней работать, — но так бывало на всякой новой должности, и до сих пор я со стопками справлялся.

— На сегодня довольно, — сказал Теодор. — Распорядок ты нащупал сам, и он верный: день — дому и книгам, ночь — разбору. Так и пойдём, отныне каждую ночь. Приноси, что не сошлось за день, — а не сходиться у тебя будет многое.

— Тогда заявка на завтра. Вы обещали учить артефактам. Когда?

— Когда принесёшь рассказ старика о проклятии. — Он отступил от камня, освобождая мне место у тела. — Сперва — что в тебе сломано. Потом — чем это обходить. В обратном порядке учат только шарлатанов.

— Принесу, — сказал я и поднялся. — Дед, правда, не производит впечатления человека, из которого можно что-то принести.

— Из него — нельзя. Он отдаст сам. — Поля шляпы опустились на прежнее место, и глаза ушли в тень. — Ты наследник. Ему больше некому это отдать.

Я подошёл к телу и положил ладони ему на виски. У самого края, перед тем как влиться, услышал за спиной:

— И не перебивай старика, когда начнёт. Такое рассказывают дважды: словами и тем, где споткнутся. Второй рассказ дороже.

В теле было темно и тепло, пахло задутой свечой. Где-то внизу дома часы отбили один раз — половину неизвестно какого часа. Я лежал и складывал вопросы к деду, по порядку, как складывал когда-то вопросы к поставщику перед трудной приёмкой, — и уснул раньше, чем закончил список.