— Обратной стороной, — сказал Тележников в горн.

Было десять минут седьмого. Тетрадь в клеёнке лежала на верстаке раскрытая, на моей странице, и палец он держал на графе «для чего» — там, где неделю назад я дописал два последних слова. Софья у дальней стены перетирала банки и в нашу сторону не смотрела старательнее обычного.

— Неделю назад вы написали: «как горит при толчковом камне у выхода, обратной стороной». Я перечитал. — Он снял очки со лба. — Для чего обратной, Воротынский?

Софья сказала тогда: спросит через неделю, когда перечитает тетрадь. Сегодня шёл восьмой день — седьмой пришёлся на воскресенье, когда мастерская заперта. То есть не ошиблась вовсе.

Неделя у меня была, и ответ я собрал заранее, по частям, как собирают обоснование к спорной позиции.

— Щит кладут этой костью лицом наружу, и он держит. Так в таблицах, и так у вас на ярлыке. А что делает та же кость, если поставить её лицом внутрь, к камню, — в таблицах нет. По четырём правилам выходит, что держать она не станет. Я хочу знать, что она станет делать вместо этого.

— По четырём правилам. — Он надел очки, посмотрел на меня через них и снял. — Не станет. Отдаст. Всё, что приняла, разом, в ту сторону, куда смотрит спинка. — Он повернулся к горну и сказал уже туда: — Это не светильник.

— Не светильник.

— В тетрадь такое не пишут. Вы и не написали — вы написали «для сличения». — Он взял кочергу и поправил в горне то, что в поправке не нуждалось. — Хорошо написали. Крошка что показала?

— Крошку я ещё не жёг. Жечь буду не здесь.

Кочерга остановилась.

— Правильно, — сказал Тележников. — Здесь опись. — И, помолчав ровно столько, сколько горело у него в горне: — Стенку оставьте в два пальца. Тоньше — расколет. Толще — съест толчок. Про это вы меня не спрашивали, и я вам этого не говорил.

В моей ведомости против кости с прошлой недели стояло «стенка в два пальца» — я вывел это сам, из четырёх правил и из здравого смысла. Приёмка сошлась с чертежом, и сошлась у человека, который делал такие приёмки, когда меня не было ни в одном из миров. Я записал в тетрадь то, что полагалось: «сличение отложено». Софья прошла мимо с банками и у самой двери, куда я двинулся следом, сказала вполголоса, не оборачиваясь:

— Воскресенье будет ещё не то. Я помню про ваши пять недель. Считаю не хуже вас.

И понесла банки к белому стеллажу.

* * *

Мясной ряд открывался в восемь, и к половине девятого я стоял у крайнего лотка и объяснял торговке, что мне нужна кость говяжья, трубчатая, длиной в ладонь, без трещин, и что мясо на ней меня не занимает.

— Собаке? — спросила торговка.

— Собаке.

— Барин собаке сам кости выбирает. — Она сказала это не мне, а соседке через лоток, и обе посмотрели на меня с уважением, которого я не заслуживал. Кость мне выбрали втроём, со стуком проверяя каждую о колоду, и взяли две копейки, и одну из них — «за выбор».

Токарь на плацу выслушал меня, вытирая руки, и ответил раньше, чем я договорил:

— Кость не точу. Станок казённый, вонь от неё горелая, эконом учует. К костерезу идите, за скорняжный ряд, второй двор. Он вдоль сверлит, ему не впервой.

— А кому не впервой? — спросил я, потому что «не впервой» в устах поставщика всегда значит историю.

— Господам. — Токарь повесил ветошь на станину. — Набалдашники на трости, мундштуки, рукояти под серебро. Из ваших, студентов, не носил никто. Им не для чего.

«Не для чего». Я поблагодарил и пошёл за скорняжный ряд, унося под мышкой кость, которой было не для чего ровно до первого воскресенья декабря.

Костерез оказался стариком в фартуке поверх тулупа. Работал он в холодном сарае, и на кость посмотрел так, как токарь не смотрел на свою латунь. Про «зачем» он не спросил ни слова — спросил про «как». Вдоль, под камень в мизинец, стенку держать в два пальца. Свёрла он менял дважды, дул в канал и смотрел на просвет. Гривенник взял и сдачу с полтинника отсчитал медью на ощупь.

— Дырка ровная, — сказал он на прощание. — Что в неё сажать будете — сажайте насухо, без клея. Клей в кости не жилец.

Окалину серебряник с чёрного хода отдал за две копейки и с таким лицом, будто я избавил его от заботы: её у него скопилось с лета. Воск продала церковная лавка — свечой, за пятак; свечу я выбирал дольше, чем кость, потому что нужен был белый, без примеси, а лавочница держала белые сзади и на вопрос «отчего дороже» отвечала «горит чище». Для её товара это была правда. Для моего — тем более. Я взял две, на брак, и лавочница завернула их в обрывок «Ведомостей», и по дороге я прочёл на обрывке половину объявления о паровом экипаже — «о восьми силах, с обученным…» — дальше шёл воск.

За утро я обошёл четверых, и ни один не спросил «зачем». Торговка решила про собаку сама, костерез спрашивал про размер, серебряник радовался, лавочница хвалила товар. В прошлой жизни это называлось «закупка россыпью у непрофильных». Никто из четверых не видел остальных трёх, и сложить из костей, окалины и воска вещь, которой ломают двери, не смог бы даже эконом с описью. Единственное место, где все нитки сходились, было у меня под сюртуком, в ведомости, — и ведомость я вёл в голове.

К обеду всё лежало в сундуке, под «Началами», рядом с камнем номер тридцать один и обрезком жилы. Кость с каналом, крошка в бумажке, окалина в жестянке из-под чая, воск. Смета из шести строк закрылась в рубль и четыре копейки — четыре копейки сверху съел костерез со своим гривенником против заложенного пятака, и я вписал перерасход честно, как вписывал всю жизнь. Седьмая строка стояла как стояла: вопрос, «за мост», и цена без цифры.

В тетрадь у старика ничего из этого не легло. Дед сказал: в тетрадь смотрят все, включая Мстислава, — и с той ночи у меня было две описи, как у Анны две тетради. Одна для показа. Другая под замком с дужкой в палец.

* * *

Сличение я провёл в четверг, когда братья ушли на вечерню, — у меня было сорок минут и не было права на запах.

Собрал на подоконнике, на холстине, у приоткрытого окна. Камень номер тридцать один в канавку старой дощечки, обрезок жилы в палец — третий из отбраковки, взятый у старика под ту же запись «для сличения», — и крошку «удар» у выхода, зерном к камню, обратной стороной. Крошка была с ноготь; я примотал её ниткой, как приматывал когда-то термопару, и подложил под дощечку «Землеописание» — самую толстую книгу из казённых, о которой было бы не жаль соврать, что уронил.

Два пальца на камень.

Толчок пришёл не в дощечку — в ладонь, которой я её придерживал, и в книгу под ней. Негромкий, глухой, как захлопнутая форточка этажом ниже. «Землеописание» подвинулось по подоконнику на палец, нитка лопнула, крошка отлетела к раме, и над жилой поднялась знакомая ниточка дыма. Ладонь гудела до запястья. Я стоял и слушал этот гуд, и это было лучшее, что я слышал за полгода. Крошка с ноготь. Жила-брак. Камень из усадебных кладовых. И книга в четыре фунта поехала по подоконнику — не от сквозняка.

Кость с каналом возьмёт не крошку — кусок. Кусок «удар» — это ещё одна строка в ведомости, восьмая, и я знал, у кого её просить и насколько длинно придётся писать «для чего». Толчок пойдёт не во все стороны, а в дыру. Унимающее — если будет унимающее — даст не один раз, а девять.

Жила спеклась сплошной нитью, без шариков, у самого выхода: бил, не лил, всё по протоколу. Я смёл крошку в бумажку, спрятал холстину, вернул «Землеописание» на стол, обрезок записал в ведомость расходом — «сличение, подтверждено» — и открыл окно шире. Когда братья вернулись с вечерни, в комнате пахло свечой из церковной лавки. Я зажёг её загодя, для запаха, и погасил, услышав шаги. Про свечу они не спросили. Спросили, откуда на подоконнике царапина, и я сказал — от книги, и это была чистая правда.

* * *

В субботу лакей в синем открыл мне за час до гостей, и в зале с круглой печью горели пока не все лампы — только над столом, где были разложены чернильница, перо и бумага с нотами. Александр сидел над ними без гитары, с видом человека, который приготовился к работе настолько, что работать уже почти расхотел. Екатерина у окна перематывала нитки с мотка на катушку, и катушку держала так же, как дощечку, — за края.

— Терпение, — сказал Александр вместо приветствия и показал на бумагу. — Я обещал чернила и терпение. Чернил много. Садитесь, Воротынский, и диктуйте, пока не пришли те, при ком наследнику неприлично не уметь.

Я сел. Диктовать было нечем: слуха этому телу не досталось, что я помнил — то помнил звуком, внутри, а наружу оно выходило вороньим граем. Я сказал об этом честно. Александр обрадовался.

— То есть вы её слышите и не можете спеть. А я могу сыграть и не слышу, которая из них та. Вдвоём мы — один музыкант. — Он взял гитару с кресла. — Как будем?

— Как на приёмке по образцу. Вы играете — я говорю, та или не та. Начнём с последней ноты первой части, её вы записали верно.

— Откуда вы знаете, что верно?

— Она совпала оба раза, когда вы играли. Что совпадает дважды, то и есть образец.

— Как на приёмке, — повторил Александр со вкусом. — Катя, слышала? Меня будут принимать по образцу, как сукно.

— Тебя, — сказала Екатерина, не отрываясь от катушки, — давно пора принимать по образцу. Образец у меня есть.

Работали мы час без малого. Он брал ноту — я говорил «выше» или «ниже», он брал соседние — я говорил «эта», и он записывал, зачёркивая прежнее, и дважды спорил, что так не поют, и оба раза, сыграв подряд, соглашался. Один раз мы застряли: две соседние я не различал, хоть и слышал внутри обе. Он сыграл их пять раз, потом отложил гитару и сыграл шестой — голосом, без слов. Голос у него был слабее гитары и точнее.

— Эта, — сказал я.

— Вы уверены?

— На слух вашего тела — нет. На память моего — да. Пишите. На седьмой ноте середина свернула туда, куда он всё это время не давал ей свернуть, — вниз, тем самым спуском на три ноты, только длиннее, — и он остановился.

— Вот оно, — сказал он бумаге. — Я же говорил, что играю её всякий раз иначе. Я всякий раз обхожу это место, потому что помню, что там что-то было, и не помню что.

— Теперь записано.

Он сыграл середину целиком, по бумаге, от последней ноты первой части до первой ноты последней. Екатерина перестала мотать. Катушка лежала у неё на коленях, и нитка провисла до полу, и она её не подобрала, пока он не кончил.

— Так, — сказала она. Одно слово, как справку выдала.

— Так, — согласился Александр и положил ладонь на бумагу, прижав её, будто та могла улететь. — Записано. Впервые за три недели она не разойдётся к утру. — Он посмотрел на меня. — Что вы хотите за середину, Воротынский? Только не говорите «ничего», это в этом доме уже было.

— Сведения, — сказал я. — Дешёвые. Первое воскресенье декабря — вы будете на плацу?

— Буду. — Он сказал это сразу и с удовольствием. — Ложу ставят напротив круга, я видел чертёж — мне теперь приносят чертежи, чтобы я не ходил смотреть сам. Катя будет, Анна будет, двор будет весь. Отец не ездит. Значит, поедут все, кому важно, чтобы отцу доложили, как они стояли при мне. И я приду смотреть на вас. Двор придёт смотреть на меня. Так и соберёмся. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — На вас, мне доложили, не принимают ставок. Я хотел поставить — мне доложили раньше, чем я спросил. В этом городе доносят быстрее, чем думают.

— Мне это уже говорили. Другими словами.

— И что вы намерены делать в круге? — Он спросил это легко, но бумагу из-под ладони не выпустил. — Против вас выйдет чей-нибудь сын с огнём, который держат с шести лет.

— Стоять, ваше высочество. Дальше — как выпадет жребий.

— «Стоять» у него означает больше, чем у других, — сказала Екатерина от окна, катушке. — Я видела, как он стоит. При открытом газе.

Внизу стукнула дверь, и по лестнице пошли голоса — гости, раньше срока, как ходят гости, которым важно прийти прежде других. Александр убрал ноты в папку, папку — под бумаги, привычным движением человека, у которого всё личное живёт под казённым. Я поднялся уйти раньше, чем зала станет полной, — прощаться при всех мне было не по чину и не по надобности. В дверях я разминулся с первыми — двое со звучными чинами, оба посмотрели сквозь меня, — а за ними, отстав на лестничный марш, шла Анна с тетрадью под локтем и дамой в сером позади.

— Воротынский. — Она не остановилась, только замедлилась ровно на длину фразы. — В росписи семьдесят одна фамилия. Я прочла все. Семьдесят стоят на месте. Одна — либо лишняя, либо самая нужная, я ещё считаю.

— Досчитаете — узнаю первым?

— Узнаете вторым, — сказала Анна. Дама в сером прошла мимо меня, и рукоделие в её руках было то же, что месяц назад, с той же иглой. — И вот ещё. Ложу против круга ставили по чертежу брата — он просил, чтобы видеть было и его высочеству, и от его высочества. Второе слово в этой просьбе моё. Я люблю видеть всех, Воротынский. Особенно тех, кого считаю.

Она прошла в залу, и пустота, которая ходила с ней, на этот раз задержалась со мной на лестнице дольше самой Анны.

Лестницу я одолел под настройку гитары, а двор — под первые такты. На середине я остановился у ворот лекарского корпуса и достоял до конца: спуск на три ноты пришёл, где записан, длинный, — и на этот раз он его не обошёл.

* * *

— Ложа напротив круга, — сказал Теодор.

— Со слов наследника. Чертежа я не видел.

— Увидишь — запомни. Не срисовывай, не спрашивай ни у кого, просто запомни, когда попадётся. Чертежи таких вещей вешают в сенях перед самым днём, для распорядителей. — Он стоял у стены и на этот раз не отходил от неё вовсе. — Дальше. Судьи в круге или при круге?

— Не знаю.

— Узнай. Не спрашивай — узнается само, ты умеешь. Сколько шагов от ложи до черты. Где стоят маги кафедр. Куда смотрят, когда в круге двое. — Пауза была отмеренная, короче обычной. — И последнее: жребий. Пары объявляют в день. Кто тянет — сам или за тебя?

— В регламенте не сказано.

— Плохо, что не сказано. — Поля шляпы не шевельнулись. — Узнай и это.

Я сидел на камне и вёл счёт. Пять вопросов, и ни один — про то, как мне устоять в круге. Про черту он не спросил. Чем держат, когда держать нечем, — не спросил тоже. Кость с каналом, которую я сегодня возил через полгорода, он не помянул ни словом, хотя слышал и торговку, и костереза. Его список был не про меня в круге. Его список был про плац вокруг круга — ложа, судьи, шаги, куда смотрят. Так спрашивает не наставник перед испытанием. Так в прошлой жизни спрашивал логистик перед отгрузкой, которую нельзя сорвать: где ворота, где охрана, когда пересменка.

— Это какой сорт вопросов? — спросил я. — По вашему прейскуранту.

— Мои вопросы в прейскуранте не значатся. Прейскурант — на ответы.

— Тогда без прейскуранта. Зачем вам ложа и шаги?

— Затем, что ты будешь в круге, а я — с тобой. Я хочу знать, где стою. — Он сказал это ровно, с бетонной точкой, и точка на этот раз не убедила. Я промолчал, и он услышал, что не убедила: — Твоё сличение я тоже слышал. Книга в четыре фунта. Хорошая мера — ты меришь книгами, в моё время мерили дверями, каждому своё. К декабрю ты должен стоять в круге долго. Не побеждать. Стоять. Сколько дадут стоять — столько стой.

— Это уже второй раз «стоять». Первый был про замок на двери.

— Значит, ты умеешь это лучше прочего. — Спать. Завтра воскресенье — ещё не то, твоя Софья права. Значит, у тебя день на кость. Насухо, без клея. Костерез знает своё дело.

Я встал с камня. У самого тела я обернулся, по привычке, которая, видимо, останется со мной.

— Вы ни разу не спросили, выстою ли я.

— Не спросил, — сказал Теодор.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа; на столе под гвоздём лежал клочок с переписанной строкой регламента. Ладонь, в которую в четверг пришёл толчок, давно не гудела, но помнила, — теперь у этого тела была и такая память, и я не знал, радоваться ли ей. В темноте я перебрал в голове роспись, как перебирают список приглашённых. Двор в ложе. Дед на трибуне — «придёт, я его знаю». Дядя при списке, с дочерью на коленях. Ирина среди своих, Софья где-нибудь с краю — ей не бой будет интересен, а как поведёт себя жила. Принц напротив круга, и я в круге, при своей единственной вещи на один раз. Все в одном месте, в один день, — включая того, кто уже присылал ко мне человека с ножом, и того, о ком я знал только, что он спрашивает про шаги.

Завтра — кость, насухо, без клея.

___________________________________________________________________________________________________________

От автора: Открыл скачивание для друзей и подписчиков. Роман уже достиг довольно больших размеров. Так что, кому удобнее скачивать — милости прошу. Только не забываем приходить за продолжением, ставить лайки и писать комменты — это увеличивает энергию и желание продолжать у автора!

Наопминаю про наш тотализатор, без спойлеров: кто, по-вашему, этот «сосед» в голове Игоря — и чего он на самом деле хочет? Ставки принимаются в комментариях. Отвечаю всем; правильные догадки не подтверждаю и не опровергаю — но запоминаю.

В комментах высказано предположение — сосед в голове Игоря — предок, с которого началось проклятие рода,

Ещё несколько вариантов прислали в личку. С согласия авторов озвучу их для всех:

— это либо сам демон, либо его подручный — хочет заманить героя в ловушку;

— добрый волшебник (местный аналог Гэндальфа), а то что не сообщает всю нужную герою инофрмацию, значит не пришло ее время или герой должен дойти до этого сам;

— не случайно затянуло в это тело, а на самом деле хотел им завладеть, но что-то поло не так;

— раз сосед может принимать любой облик, то это может быть кто-то из нашего мира — коллега героя или та самая Людмила;

— это сам герой из будущего;

— никакого переселения нет и соседа нет, просто герой сильно ударился головой, лежит в коме и все это происходит у него в голове. В финале Людмила вернется к нему, поцелует, он придет в сознание и все будет хорошо, Хотите подержать какую-то версию или высказать свою пишите в комментариях или в личку автора. Наиболее активных поощрим!