— Прошений не читаю, — сказали из-за железной двери раньше, чем я успел постучать. — В печь.

— Это не прошение, — сказал я двери. — Акт об испытании. С образцом.

За дверью помолчали. Потом загремело — не замок, а что-то тяжёлое, отставленное в сторону, — и в мутном окне рядом с дверью прошла тень. Я стоял на крыльце, держа перед собой дощечку в холстине и сложенный вчетверо лист, и думал о том, что бракованные образцы на переговоры не носят, зато к изготовителю с претензией носят именно их, и что за все годы работы я ни разу не ходил с претензией в шесть утра, потому что в шесть утра ни один изготовитель не принимает.

Было десять минут седьмого. Арифметика начиналась в восемь.

Засов всё-таки отошёл — полоса железа в палец толщиной вышла из скоб с тем звуком, с каким она выходит раз в день, и дверь отошла внутрь на ширину человека. Человек в ней стоял в кожаном фартуке поверх сюртука, и фартук был прожжён в двух местах насквозь, так что сквозь дыры виднелось сукно. Сам он был невысокий, седой, коротко стриженный, с очками, сдвинутыми на лоб, и смотрел не на дощечку и не на лист. Он смотрел мне в глаза — молча, секунд пять, как смотрят на показания прибора, прежде чем записать.

— Воротынский, — сказал он. — Тот, от которого шапочка съехала.

— Тот.

— Искра без накопления. Мне принесли описание в тот же день. — Он не двинулся с места. — Что за акт?

Я развернул лист и протянул. На листе было шесть строк, переписанных вчера вечером набело, потому что оригинал писался при свече в усадьбе и пером, которого рука тогда ещё не держала. В первой строке стояло число. Во второй — изделие, светильник опытный, сборка третья. Третья перечисляла состав, и состав в ней выглядел ровно так же жалко, как выглядел на столе у экзаменаторов. Четвёртая и пятая говорили, что вещь работала, погасла и где именно спеклась жила — у камня, на первом витке. Шестую я в усадьбе писал последней и здесь переписал последней, потому что ради неё, собственно, и пришёл. Унимающее отсутствует.

Он прочёл это, не опуская очков, — держал лист на вытянутой руке, далеко. Потом протянул руку за холстиной, и я отдал ему дощечку.

Разворачивал он её сам, медленно, и смотрел долго. Не на клык — на жилу. Повернул к окну, повернул обратно, тронул ногтем спёкшиеся шарики.

— У камня, — сказал он. — Первый виток.

— Да.

— Вы это записали до того, как вам сказали, где смотреть, или после?

— До. Мне никто не говорил, где смотреть.

— Здесь, — сказал он, — сгоревшее выбрасывают. Сгорело — стыдно, в печь, никому не показывать. За тридцать лет мне принесли сгоревшую вещь с запиской, где она сгорела, два раза. Оба раза — не студенты. — Он вернул мне дощечку, не заворачивая. — Входите. Встанете там, у стены, и будете молчать. У меня лист, который надо проверить до семи, и я не люблю, когда в это время дышат.

* * *

Внутри мастерская оказалась такой же, какой я видел её через стекло, только теперь у неё был запах — горячего камня, окалины и ещё чего-то кислого, от банок. Горн уже горел. Тележников — я называл его про себя по фамилии, потому что «Бронислав Аркадьевич» на ходу не выговаривалось даже мысленно — прошёл к дальнему верстаку, сел на высокий табурет и придвинул к себе исписанный лист, придавленный с одного края бруском. Я встал у стены, куда мне показали, между ящиком с углём и лопатой, и нашёл место, откуда лист было видно. Руки у него, когда он брал карандаш, были в старых ожогах — белых, гладких, по тыльной стороне, — и карандаш он держал в левой.

Видно было вверх ногами и с трёх шагов. Этого мне хватало. Закупщик, который не умеет читать документ вверх ногами через чужой стол, долго в профессии не задерживается — на совещаниях половина бумаг лежит именно так.

Лист был сборочный. Кто-то с кафедры — почерк ученический, с нажимом — расписал вещь в три столбца: что берём, сколько, по какой таблице поверяем. Я читал его, как читают чужую спецификацию, — не вникая в смысл, а сверяя графы между собой. Камней было два, по три золотника; жила серебряная, полтора аршина; кость одного сорта; против унимающего стояло «по наличию», и это «по наличию» я бы в своей прошлой жизни обвёл красным, потому что так пишут, когда не знают, есть ли оно вообще. Ниже шла ссылка на поверку: сообразность жилы сердечнику — по третьей таблице.

Я прочёл ссылку дважды, потому что мне было неловко за того, кто писал.

Тележников проверял лист своим порядком — вёл по строкам обратной стороной карандаша, иногда останавливался и шевелил губами. Прошёл камни, прошёл жилу. На строке с таблицей карандаш задержался на полсекунды — и пошёл дальше.

— Третья не годится, — сказал я от стены.

Он не повернул головы.

— Вам велено молчать.

— Мне велено молчать до семи, а до семи вы этот лист подпишете. Камней два. Сообразность жилы при двойном сердечнике поверяется не по третьей таблице, а по пятой, с поправкой на кость. Это в тексте «Начал», на двести сорок третьей странице. По третьей жила выйдет тонкая. Спечётся у второго камня. У меня спеклась у первого при одиночном — здесь расстояние больше, и всё уйдёт в жилу раньше, чем дойдёт до кости.

Карандаш лёг на стол.

Тележников повернулся ко мне вместе с табуретом — табурет был на винте и повернулся со скрипом — и опустил очки со лба на нос. Сквозь очки он смотрел иначе. Так смотрят на человека, который заговорил не в свою очередь и, что хуже, по делу.

— По пятой, — сказал он. — Вы её видели?

— Нет. В моём экземпляре пятой таблицы нет. Приложение неполное. Есть ссылка в тексте и есть место в конце, где она должна быть. Там пусто.

— Издание усадебное. Урезанное. Таблиц в нём шесть из двенадцати. — Он снял очки и положил на лист, на ту самую строку. — Двести сорок третья. Вы помните страницу.

— Я помню, на каком месте страницы. Второй абзац снизу.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом взял карандаш, перечеркнул на листе «по третьей» и написал сверху «по пятой, см. кость», с нажимом, и подул на строку — так, чтобы графит не смазался, хотя графит не смазывается. Дул он точно так же, как Аркадьич дул на подписи в прошлой моей жизни. Отчество у него было то же самое. Я отметил это и отложил туда, куда складывал рифмы.

— Мальчишка второго года, — сказал Тележников про лист. — Сын хорошего дома. Он бы собрал по третьей, сжёг аршин серебра и сказал бы, что камень попался с изъяном. Они всегда говорят, что камень попался. — Он встал с табурета. — Подойдите.

* * *

Полное издание «Начал» лежало у него на пюпитре у окна, раскрытое, с закладками из полосок жести, и было оно толще моего вдвое — не текстом, приложением. Он раскрыл его на пятой таблице, не ища, и отступил на шаг.

— Смотрите. Не трогайте.

Таблица была устроена так же, как третья, — слева то, что есть, сверху то, с чем соединяешь, — только вместо одной строки входа там стояли две, и на пересечении, кроме «годится» и «не годится», шли цифры. Я не сразу понял, что это. Потом понял: это была поправка. Сорт кости сдвигал требование к жиле на одну или две ступени чистоты, и для каждого сорта цифра была своя.

— Вы это поняли, — сказал Тележников. Он стоял сбоку и смотрел на меня. В книгу ему смотреть было незачем.

— Это таблица допусков. У нас такие идут к каждому проводу.

— «У нас» — это где?

— В имении, — сказал я. — Дед любил порядок.

Он этого не принял — я видел, что не принял, — и тоже не стал тянуть. Вместо этого он прошёл вдоль стеллажа с банками, снял одну, вторую, поставил их на верстак передо мной и положил рядом кусок серебряной проволоки, тонкой, в волос.

— Теперь слушайте, потому что дважды я не говорю, а книга этого не объясняет вовсе — её писал мастер, который умел делать и не умел сказать. Вещь собирается звеньями. Звено — камень, жила, кость. Камень даёт, жила ведёт, кость решает, что выйдет. Это вы знаете.

— Знаю.

— Дальше не знаете. Жила считается не на звено. Жила считается на всю цепь, сколько бы звеньев вы ни поставили, потому что через последний её отрезок идёт всё, что дали все камни разом. Прибавили звено — жила на ступень чище, по таблице. Два звена — пятая таблица. Три — таблицы нет.

— Совсем?

— В книге — нет. В книге двенадцать таблиц, и кончаются они на двух звеньях. Дальше — вот. — Он положил ладонь на ближнюю банку. На ярлыке его почерком стояло слово, которого я не знал, номер и дата. — Двести одиннадцать банок. Каждая — сорт, который я испытал сам, и в тетради к каждой — что с ним вышло. Это и есть то, чего в книге нет. Рода собирают по памяти: дед помнил, отец помнил, сын помнит, что помнил отец. Я собираю по записи. Память врёт, запись — нет.

Он снял ладонь с банки.

— Второе. Одна цепь — один сорт кости. Две кости разных свойств в одной цепи не складываются, они спорят. Которая тяжелее — та и выйдет, а проигравшая всё своё сбросит в жилу. Жила спечётся, вы скажете, что камень с изъяном.

— Не скажу.

— Посмотрим. Третье. Порядок соединения. Камень к жиле — всегда. Жила к кости — всегда. Кость между камнями не ставят никогда, она не проводит, она гасит. Найдёте в старых записях мастеров, что ставили, — значит, писал тот, кто слышал про сборку от соседа. И последнее, — он поднял проволоку и подержал её у окна, — про унимающее. В книге сказано: «при жиле». Поэтому его суют к жиле, в середину, и удивляются. «При жиле» значит — на конце жилы, там, где кость. Унимают выход. Гасить надо там, где выходит, а не там, где течёт.

Я молчал, потому что молчать мне было велено, а ещё потому, что считал. Четыре правила и двенадцать таблиц — это уже не тёмная наука о сочетаниях, про которую Теодор говорил «знание крохами по родам». Это была система, и у системы был автор, и автор стоял в двух шагах в прожжённом фартуке и ждал, что я скажу.

— У вас есть унимающее? — спросил я.

— У кафедры есть. У вас — нет и долго не будет: оно не продаётся, его выдают. Под лист, под подпись, под то, что вы соберёте.

— Тогда я спрошу иначе. Почём оно?

Тележников посмотрел на меня поверх очков.

— Вы третий человек за тридцать лет, кто задал мне этот вопрос в такой форме. Первые два были купцы, и оба хотели унимающее для зарядных — подливать чужую силу в склянки, чтобы не расплёскивалась. Рода торгуют склянками и зовут это артефакторикой. Я выгнал обоих. — Он положил проволоку обратно. — Вы же хотите его для дощечки. Это другой разговор, хотя ответ пока тот же. Идите на арифметику, Воротынский. Без четверти восемь.

Я взглянул на окно: свет снаружи стал белым. Дощечку я завернул. Лист убрал во внутренний карман, к подковному гвоздю, и уже у двери услышал за спиной его голос — тот же, каким он читал мне правила, без перемены.

— Завтра в шесть. Встанете у того верстака, где банки, и будете переписывать ярлыки в тетрадь — те, что выцвели. Почерк у вас кривой, но разборчивый, сойдёт. На кафедру я вас не беру. Прошение подадите через год, как все. А ярлыки переписывать — это не кафедра, это работа.

— Понял.

— Ничего вы не поняли. Поймёте к зиме. Идите.

* * *

На арифметику я успел — вошёл со звонком, и учитель, сухой человек с линейкой, посмотрел на мои руки, на которых от стеллажей осталась ржавая пыль, и ничего не спросил. Два пропущенных занятия я нагнал за одно: здесь проходили дроби, а дроби в закупках — это весь день. На геральдику я тоже успел, и про Тележникова за весь день никому не сказал ни слова — не потому, что скрывал, а потому, что братья из южных губерний за обедом обсуждали субботнюю музыку у наследника, на которую меня звали, а их нет, и в этом разговоре мастерская была бы лишней.

Они знали про субботу. В этом городе знали всё, и знали раньше меня.

Анну я видел один раз, издали, на плацу: она шла с тетрадью к лекарскому корпусу, и пустота шла с ней на два шага вокруг. Она посмотрела в мою сторону и прошла. Я посмотрел в её сторону и вспомнил, что со вчерашнего вечера должен ей объяснение, которого не могу дать, и что она его не спросит — она из тех, кто ждёт, пока само не скажется. Дама в сером отставала на положенные тридцать шагов.

К вечеру я достал из сундука вторую дощечку — с экзамена — и при лампе сравнил обе жилы. На второй спёкся тоже первый виток у камня, но шариков было три, а не два, и третий сидел дальше, у середины. В усадьбе я собирал при свече, в Академии — при публике; разницы в сборке быть не должно было. Разница была.

Я записал это на обороте ведомости, против позиции «жила», — второе испытание, третий шарик ближе к середине, причина не ясна, — а в графе «источник», напротив унимающего, рядом с «Тележников Б. А. — спр.» приписал, что не продаётся и выдают под лист. За всё время это была первая строка в той графе, в которой стояли сведения, а не намерение, и я посидел над ней дольше, чем она того стоила.

Братья легли. Я лёг тоже, и лежал, пока за стеной не задышали в два носа, и только тогда шагнул назад, на камень.

* * *

— Вчера ты не вышел, — сказал Теодор.

Он стоял там же, где стоял всегда, — у стены, в шляпе, — и не ходил. Поля шляпы были опущены.

— Не вышел.

— Причина?

— Не скажу, — сказал я.

Он помолчал. В пещере это было слышно иначе, чем в комнате: там молчание заполняется дыханием соседей, здесь заполнять нечем.

— Ответ второго сорта, — сказал Теодор наконец. — Учишься. — И поля шляпы поднялись на палец. — Принимаю. Сегодня. О жестянщике расскажешь, или тоже «не скажу»?

— Вы слышали всё.

— Я слышал старика, который говорит дельные вещи и не умеет остановиться. Такие были и в моё время. Их никто не слушал, потому что слушать — значит признать, что дед помнил неверно. — Он отступил от стены и отмерил свои три шага. — «При жиле» значит на конце жилы. Вот это он зря. Я знал мастеров, которые ставили унимающее в середину и жили долго.

— Он знает мастеров, которые ставили в середину и всё сожгли.

— Оба знаем разных мастеров. Чьи были лучше — не выяснишь, все умерли. — Теодор остановился. — Что ты станешь делать с двумя ответами?

— То, что делают с двумя поставщиками, которые по-разному читают спецификацию. Беру образец и проверяю сам. — Я подумал. — Как только у меня будет унимающее, которое не продаётся и выдаётся под лист. То есть не скоро.

— Значит, пока — слушать обоих.

— Пока — слушать обоих. — Я посмотрел на него. — Вас это устраивает? Днём я у него, ночью у вас. Он про вас не знает и не узнает. Вы про него знаете всё, до скрипа табурета.

— Меня это устраивает больше, чем ты думаешь, — сказал Теодор, и я не стал спрашивать почему, потому что знал, какого сорта будет ответ.

Он снова прошёлся. Потом сказал — так же, как говорил про извозчиков и про тридцать шагов, ровным наставническим голосом:

— Ярлыки, которые ты будешь переписывать, — читай вслух.

— Вслух?

— Я не вижу страниц, ученик. Я слышу. Ты перепишешь двести одиннадцать ярлыков и запомнишь их, это я знаю. А я — только то, что прозвучит. Поэтому читай вслух. Ярлыки, тетрадь, если даст тетрадь. Таблицы, когда подпустят к таблицам. — Пауза. — И оглавление. С оглавления всегда начинают.

— Старик не любит, когда дышат. Вслух он не полюбит тем более.

— Тогда шёпотом. Мне хватит шёпота.

Я примерился к шагу в тело и задержался.

— Вы ведь учите меня не артефактам, — сказал я. — Вы учите меня двору.

— Одно другому не мешает, — сказал Теодор, и это были слова Анны, сказанные вчера в липы, слово в слово, только голосом, в котором никогда ничего не было. — Иди спать. В шесть тебе переписывать ярлыки. Шёпотом.

Я шагнул. В комнате пахло котом — нет, это я сам принёс от стеллажей кислый запах банок, и он въелся в рукав туда же, где на той неделе сидел кошачий. Рукав у меня был один, и всё в этом городе оседало на нём. Полоса от фонаря лежала на потолке там же, где вчера. Я не стал считать до трёхсот. Я лежал и перебирал четыре правила, одно за другим, как перебирают позиции перед подписью, и на четвёртом — про конец жилы — остановился и подумал, что завтра надо будет спросить старика, чем он сам объясняет третий шарик у середины.

Спросить можно было только шёпотом. Вслух — и вопрос, и меня старик отправил бы в печь, вслед за прошениями.