Кот сидел на штабеле досок у мастерской и смотрел на меня сверху вниз, хотя я ещё ничего ему не сделал.

Было без четверти шесть, плац лежал пустой и мокрый после ночного дождя, и я шёл к дальнему корпусу вовсе не за котом. Я шёл посмотреть на дверь, в которую писарь не советовал стучать. Стучать я и не собирался — хотел знать её устройство и час, когда отпирают. В прежней жизни я так ходил к складам: прежде чем звонить кладовщику, полезно знать, в какую сторону у него открываются ворота.

До двери я не дошёл. На повороте, где дорожка огибала штабель, из-за досок выкатился кот — серый, полосатый, с белой манишкой, на вид фунтов в десять — и встал поперёк дороги. За котом, шагах в тридцати, бежала девушка в тёмном плаще с капюшоном. Бежала она неправильно, прямо на него и с громким «стой».

Коты на «стой» не останавливаются. Это было известно мне ещё до того, как я научился читать спецификации.

Кот прянул в сторону, взлетел на штабель и уселся на верхней доске — на высоте двух аршин, вне досягаемости, с видом существа, у которого весь день впереди. Девушка добежала до штабеля, остановилась и посмотрела вверх. Капюшон у неё сбился, и под ним обнаружилась коса, перекинутая на грудь и растрёпанная бегом.

— Слезай, — сказала она коту. — Немедленно.

Кот принялся умываться.

Я стоял в трёх шагах и должен был бы пройти мимо: чужой кот, чужая барышня, без четверти шесть, и у меня были свои дела у той двери. Но я не прошёл. Стоял и смотрел, как она тянется к доскам и не достаёт, и как кот, не прерывая умывания, отодвигается ровно на ту ладонь, которой не хватает.

У Барсика было то же самое. Он забирался на кухонный шкаф — на самый верх, к коробкам, — и смотрел оттуда, как я тянусь. Снимался он только на звук холодильника.

— Не тянитесь, — сказал я. — Он выше вас, и знает это. Отойдите на два шага и сделайте вид, что вам не надо.

Она обернулась. Лет ей было примерно столько же, сколько телу, в котором я стоял, может быть чуть меньше; лицо узкое, ещё красное от бега, и глаза карие, цвета крепкого чая. Смотрела она на меня так, как я сам смотрю на человека, который советует под руку.

— Вы разбираетесь в котах?

— Был один, — сказал я. — Научил.

Я отошёл к дорожке, сел на корточки боком к штабелю и принялся разглядывать мокрый гравий. Через полминуты доска надо мной скрипнула. Ещё через полминуты в гравий рядом со мной мягко упали четыре лапы, и кот, не глядя на меня, прошёл мимо, подставив бок.

Я взял его под грудь, поперёк рёбер, так, как берут кошек, которые этого не любят, — быстро и сразу всем весом на локоть. Он обмяк — Барсик обмякал точно так же, признавая, что на сегодня проиграл. Весил он все двенадцать фунтов, шерсть была чистая, вычесанная. На левой передней лапе, под шерстью, я нащупал влажное: он рассадил подушечку, должно быть, об гвоздь в досках.

— Держите, — сказал я и не отдал. — Впрочем, стойте. Он порезался.

Я достал платок, сложил вчетверо и обмотал лапу, прихватив концами за щиколотку. Руки сделали это сами, раньше меня. Кот дёрнул лапой, но терпел. Девушка стояла надо мной и смотрела.

— Вы это делали раньше, — сказала она. Не спросила.

— Делал.

— В вашем имении был кот?

— В моём — был.

Она взяла его у меня с рук — правильно взяла, к себе на грудь, под локоть, — и кот тут же зарылся мордой ей под косу и устроился. Дом, значит, был здесь. Я поднялся с корточек, отряхнул колени и только тогда увидел, что у лекарского корпуса стоит женщина в сером и смотрит в нашу сторону. Стоит и не подходит — в точности лакей с шинелью из парка.

— Спасибо, — сказала девушка. — Он уходит третий раз за месяц, и всегда сюда, к доскам. Мне говорят, тут мыши из мастерской.

— Как его зовут?

— Он не отзывается ни на какое имя, поэтому мы зовём его по-разному. — Она поправила капюшон, и кот недовольно завозился. — А вас?

— Воротынский. Дмитрий.

Она посмотрела на меня ещё раз — сверху вниз, хотя была ниже, — и сказала:

— Анна. Брат про вас говорил. Сказал, вы зажигаете свои вещи, а чужих у вас нет.

Женщина в сером у лекарского корпуса сдвинулась с места и пошёл к нам, неторопливо, с прямой спиной.

Я поклонился — и, пока кланялся, сложил: брат, который говорил обо мне, был у меня в этом городе один, и сидел он на скамье под липами в пледе. Поклон вышел не тот, что следовало, — второй раз за неделю, и второй раз задним числом.

* * *

До двери я всё-таки дошёл — минут через десять, когда девушка с котом и дама в сером скрылись за лекарским корпусом и плац снова опустел.

Дверь оказалась хуже, чем я думал, и лучше, чем мне говорили. Хуже — потому что она была железная, на трёх петлях с кулак каждая, и запиралась на амбарный замок с дужкой в палец; сейчас замок висел защёлкнутым на одной проушине — хозяин был внутри, и дверь держало что-то другое. Такую дверь не откроешь ни прошением, ни плечом. Лучше — потому что рядом с дверью, на высоте человеческого роста, было окно, и окно не занавешивали. Стекло в нём стояло мутное, в потёках, но за ним горел свет, а где горит свет в шесть утра, там кто-то есть.

Я подошёл вплотную и посмотрел.

Мастерская была длинная, во весь корпус, и делилась на две половины — ближнюю и дальнюю, и между ними стоял горн. Ближняя была столярная: верстаки, тиски, на стене — рубанки, развешанные по росту. Дальняя была другая. Там вдоль стены шли стеллажи, и на стеллажах стояли не инструменты, а банки — стеклянные, с притёртыми пробками, с ярлыками, — сотни две, и у каждой банки ярлык был подписан одним почерком. У горна стоял человек в кожаном фартуке, спиной ко мне, и что-то держал в щипцах над углями. Не ковал — держал. Ждал. Потом вынул, поднёс к глазам и положил на наковальню, и я увидел, что это — не железо. Это был камень, с кулак, и он светился изнутри ровным тусклым светом, как светится уголь под золой.

Человек постоял над ним, посмотрел, потом взял со скамьи тетрадь и что-то в ней записал. Записывал долго — дольше, чем смотрел, — и прежде чем закрыть тетрадь, подул на страницу, чтобы высохли чернила. У меня так делал Аркадьич, подписывая ведомости: подует и только потом отдаст.

Я отошёл от окна раньше, чем он обернулся, и пошёл обратно через плац, и всю дорогу у меня перед глазами стояли банки. Две сотни банок с одним почерком на ярлыках. В моём имении на всю библиотеку была одна книга с дырами в приложении, и человек за горном, судя по тому, как он записывал, дыры в приложении затыкал сам, своей рукой, одну за другой, годами.

Пакет Константина лежал в сундуке под замком и ждал того же самого.

* * *

Переноску я купил на позапрошлый Новый год — пластиковую, с решётчатой дверцей, в зоомагазине у метро, потому что Людка собралась везти Барсика к ветеринару на прививку, а таскать его в сумке от ноутбука было, по её словам, унизительно. Для кота унизительно. Про сумку она тогда тоже что-то сказала.

В переноске же он и уехал. Я держал дверь подъезда, потому что у неё были заняты руки, и кот смотрел на меня через решётку с тем самым видом, с которым смотрят с кухонного шкафа. Людка сказала «ну, всё», я сказал «ага», и это был весь разговор за восемь лет, на который нашлись слова у обоих. Потом машина уехала, а миска с рыбой осталась.

Всё это пришло мне в голову только на геральдике, на разборе поля щита, и пришло запахом: от рукава пахло котом. Чужим и вычесанным.

Здесь у меня не было ни миски, ни шкафа, ни кого-нибудь, кто увёз бы кота. У меня был чужой кот на руках в течение примерно двух минут, платок, которого мне по всем правилам не вернут, и рукав, от которого пахло. С котами, думал я под разбор поля, это так и устроено: они уходят с тем, кто их кормит, и правильно делают. Обижаться тут не на кого — кроме, разумеется, того, кто кормил хуже.

Разбор поля я просидел, не слыша ни слова, и на вопрос преподавателя о тинктурах ответил, что тинктур девять — два металла, пять финифтей и два меха, — что оказалось верно, и преподаватель, не ожидавший от безмагического ничего, покивал.

Вечером я увидел её ещё раз — в столовой, где за дальним столом, под портретом государя, сидели трое: она, уже без плаща, в форменном платье, с косой, убранной как положено, — и двое молодых людей в придворных мундирах, при шпагах, которые за весь ужин не сказали ни слова; сидели они там не для разговора. К их столу никто не подсаживался, хотя места за ним было достаточно. Ела она не торопясь и не глядя по сторонам, и за всё время, пока я на неё смотрел, по сторонам она не посмотрела ни разу. Но юноша слева от неё дважды оборачивался в мою сторону, и оба раза сразу после того, как она что-то ему говорила. Братья из южных губерний, мои соседи, проследили мой взгляд и переглянулись.

— Её высочество, — сказал один, тот, что посмелее. — Принцесса Анна. Учится с прошлого года. Говорят, сама напросилась.

— Говорят, — подтвердил второй.

Я доел кашу молча. Братья, видя это, заговорили о ней сами — им, как я уже знал, было легче говорить, чем молчать. Живёт её высочество здесь же, в покоях при лекарском корпусе, а не во дворце, потому что сама так захотела, а брат за неё попросил, когда был ещё здоров. Дама в сером — фрейлина, приставлена матерью, ходит следом на тридцать шагов и ближе не подходит, если не зовут. За стол к ней не садятся, потому что никто не знает, можно ли, а спросить некого. Кот — подарок брата, с прошлой зимы, и кота этого в Академии не любят, потому что он метит ректорские ковры.

Всё это я выслушал, не задав ни одного вопроса, и отметил про себя, что Теодор был прав: в этом городе узнаёшь, не спрашивая, — достаточно есть кашу медленно.

Назваться принцессе «Воротынский. Дмитрий», не прибавив титула, — это было, разумеется, ещё не преступление. Теодор объяснил бы мне ночью, чем именно это было.

* * *

Ночью я вышел к Теодору с готовым перечнем того, что сделал не так, — перечень я составил ещё на словесности, вместо словесности, и в нём было четыре пункта. Теодор не дал мне дойти до первого.

— Коты, — сказал он. — Ты приехал в столицу за книгами, таблицами и унимающим. И за две недели ты приобрёл знакомство с наследником через гитару и с его сестрой через кота. В моё время за такие знакомства платили деревнями. Ты заплатил платком.

— Платок мне, полагаю, вернут.

— Вернут. Не по правилам, а затем, чтобы посмотреть, как ты его возьмёшь. Эта — посмотрит.

— Расскажи про неё, — сказал он, и поля шляпы качнулись.

— Вы слышали.

— Слышал голос. Голос умный. Расскажи остальное.

Я рассказал: плащ, коса, бежала неправильно, потом слушалась. Дама в сером у лекарского корпуса, которая не подошла, пока не кончилось. И то, как она сказала «вы это делали раньше» — утвердительно, как пишут в акте.

— Она смотрела на твои руки, — сказал Теодор. — Не на кота. Запомни: в этом доме смотрят на руки. Брат — добрый и болен, ему лишь бы было, с кем посидеть на лавке. Сестра — другое. Сестра считает. — Он прошёлся три шага. — Живёт при Академии, фрейлина от матери, тридцать шагов и ближе не подходит. Это ты узнал за кашей и ни о чём не спросил. Хорошо.

Я не сразу понял, что это была похвала: за все ночи я слышал от него это слово впервые.

— Тридцать шагов, — повторил Теодор. — Запомни число.

— Вам-то что до того, на сколько шагов за ней ходят?

— Мне — то, что ты второй раз за неделю оказался на расстоянии локтя от царской крови и оба раза не знал, с кем разговариваешь. — Голос у него был ровный, наставнический, тот же, каким он гонял меня по титулованию. — Ученик, который дважды не узнаёт наследника, на третий раз не узнает палача. Я учу тебя видеть. Кто при ком стоит и на сколько шагов отстаёт — это и есть двор, всё прочее — вывеска.

Ответ, по обыкновению, вышел про меня. И, по обыкновению, складный.

Я отметил, впрочем, одно: про Ирину — которая три дня назад отчитала меня при классе и про которую он тоже слышал — он не спросил ни слова. Ни на сколько шагов, ни кто при ней. Ирина его не занимала. Занимали брат с сестрой. Я положил это в стопку, к бумажке о расстоянии до наследника, и стопка от этого не стала легче.

— Про неё ещё одно, — сказал он, когда я уже решил, что разбор окончен. — Она сказала: «брат про вас говорил». Брат говорит с сестрой о том, кого встретил на скамье. Значит, у них принято говорить. Значит, то, что знает она, назавтра знает он. Имей в виду, что у тебя отныне нет разговоров с одним из них.

— Я и не собирался вести с ними разговоры.

— Ты не собирался, — согласился Теодор. — Они собрались за тебя. У людей такого рода это выходит само собой, как у воды — течь под гору. Твоё дело — не оказаться внизу.

— Кстати о котах, — сказал Теодор, когда я уже примеривался к шагу в тело. — Тот, прежний. В той жизни. Ты о нём думаешь чаще, чем о женщине, которая его увезла.

— Кот не виноват.

— Это ты так считаешь. — Он отступил к стене. — Иди спать. Завтра у тебя опять шесть утра и опять не та дверь.

* * *

Платок мне вернули назавтра, и вернули не так, как я ожидал.

Я стоял у доски с расписанием в сенях корпуса, где вывешивали перемены, и читал, что держание переносится на после обеда, когда рядом остановились. Не дама в сером, не лакей — она сама, в форменном платье, с тетрадью под мышкой, как любая из барышень общего курса, только вокруг неё на два шага было пусто, и пустота эта двигалась вместе с ней.

— Ваше, — сказала Анна и протянула платок — выстиранный, выглаженный и сложенный так ровно, как я в жизни не складывал. — Лапа заживает. Его держат в комнате, и он этим недоволен.

— Благодарю, ваше высочество.

— Вчера вы так не говорили.

— Вчера я не знал.

— Знаю, что не знали. — Она не уходила. Тетрадь она держала под мышкой, а свободной рукой перебирала конец косы, и я отметил, что делает она это, когда думает, а не когда волнуется: пальцы шли ровно, по счёту. — Мне сказали, что вы после болезни многого не помните. Столицы не помните, деда узнавали заново.

— Так.

— А как перевязывают кошке лапу — помните. И как сесть, чтобы она сама спустилась.

Она сказала это без нажима, тем же голосом, каким сказала про лапу. И ждала.

В прошлой жизни я проходил проверки дважды: раз при приёме на работу, раз по факту недостачи, которую в итоге нашли не у меня. Оба раза вопрос, на который нет хорошего ответа, задавали так же — мимоходом, в конце, когда ты уже считаешь, что всё кончилось.

— Руки помнят, — сказал я. — Лекарь объяснял деду: голова забывает первой, руки — последними. Я и верхом езжу, хотя не помню, чтобы учился.

— Лекарь так объяснял?

— Так.

— Любопытно, — сказала Анна. — Моего брата лечили лучшие лекари империи, и ни один не говорил ничего похожего. Впрочем, у брата и память цела. Только то, что он видел в жару, лекари велели забыть, а он не забывает.

Я промолчал, потому что всё, что я мог сказать, было бы улучшенным ответом, а улучшенный ответ выдаёт работу над ответом.

— Вы тогда, в классе, сказали Ирине, что пришли смотреть, — продолжила она тем же голосом. — Чтобы знать, что заказывать. Мне передали слово в слово, у нас быстро передают. Так говорят приказчики. Не недоросли из деревни.

— Я вырос в деревне, ваше высочество. Там приказчиков больше, чем недорослей.

— Возможно. — Пальцы на косе дошли до конца и пошли обратно. — Но приказчики не молчат так, как вы. Вы молчите так, как будто вам тридцать.

— Мне шестнадцать.

— Вы это произнесли, как будто считали.

Мимо прошли двое с боевой кафедры, обошли нас по дуге и оглянулись. Она не обратила на них внимания, и я тоже постарался не обратить. Платок лежал у меня в руке, тёплый от утюга, и я не знал, куда его деть: убрать в карман при ней было невежливо, держать дальше — глупо.

— Он к вам пошёл, — сказала Анна вдруг. — Кот. Он ни к кому не идёт. К брату не идёт. К той, что за мной ходит, — тем более. Вы сели спиной, и он пошёл.

— Я сел боком.

— Боком. — Она перехватила тетрадь поудобнее. — Я запомнила.

Она уже повернулась, чтобы идти, и я уже решил, что этим и кончится, когда она остановилась и сказала через плечо — не понизив голоса, так что двое с боевой, ещё не отошедшие, слышали каждое слово:

— Ты странный, Воротынский. Я разберусь, в чём дело.

И пошла по коридору, и пустота пошла вместе с ней.