Не успела Ксюша вернуться в комнату, как завыла пожарная сигнализация — резко, надрывно, будто рвала тишину на куски. Звук ударил по ушам, заставил сердце подпрыгнуть и заколотиться где‑то у самого горла.

— Да что ты будешь делать! — пробурчала Ксюша, хватаясь за виски, будто хотела удержать голову, которая вдруг стала слишком тяжёлой. — Что за день‑то сегодня!

Аня побледнела от испуга, схватилась за руку сестры так крепко, что ногти впились в кожу, и прошептала, почти не разжимая губ:

— Пошли на улицу…

Сестры вышли первыми, за ними, хмурый и будто разом постаревший на десять лет, вышел их одногруппник Дима. Он машинально поправил лямку рюкзака, хотя тот остался в комнате — привычка цепляться за что‑то привычное, когда мир вдруг съезжает с рельсов.

— А остальные что, бессмертные? — проворчала Ксюша, кутаясь в свою джинсовку, которая сейчас казалась до обидного тонкой, неспособной защитить ни от холода, ни от страха.

Аня стояла рядом, пальцы сжимались и разжимались, а в голове билась одна мысль: «Где Макс? Он же пошёл к себе в комнату на третьем этаже». Она начала беспокойно озираться, высматривая его в этой кучке перепуганных ребят, вглядываясь в каждое знакомое лицо и каждый раз вздрагивая, когда оно оказывалось не тем.

Тут показались Валерка с Валюшкой. Валерка щурился, будто не верил глазам, будто надеялся, что если присмотреться получше, то всё окажется чьей‑то дурацкой шуткой. А Валюшка прижимала к груди свою маленькую сумочку, словно она могла защитить от любой беды — от огня, от отчисления, от самого страшного, что только может случиться в общежитии в середине семестра.

А потом выбежали Даша и Глаша.

— Наконец‑то, — почему‑то сказала Глаша, будто ждала этой тревоги как праздника, и её улыбка в полутьме выглядела до странности яркой, почти хищной.

В этот момент из общежития вышла баба Зина — строгая, прямая, с тем самым взглядом, от которого даже самые отчаянные шалопаи становились тише воды. Она крепко, но не грубо держала за локоть бледного, трясущегося Илюху и вела его прочь — в сторону замка. Илюха шёл, ссутулившись, и смотрел только себе под ноги, будто боялся, что если поднимет глаза, то земля разверзнется прямо у него под ногами.

И тут из окна его комнаты вырвались языки пламени — рыжие, жадные, они лизнули раму и стекло, на секунду осветив испуганные лица. Кучка первокурсников дружно отшатнулась, кто‑то тихо вскрикнул, а Аня почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой ледяной комок, знакомый и страшный — точно такой же, как в тот день, когда они с Ксюшей оказались зажаты в горящей машине.

А потом пламя исчезло так же внезапно, как появилось. Будто его и не было. Только запах гари остался висеть в воздухе, въедаясь в волосы, в одежду, в самую память.

— Илюха что‑то натворил, — проворчала Ксюша, хмурясь, но в её голосе слышался не гнев, а отчаянное желание найти хоть какое‑то простое объяснение, за которое можно было бы уцепиться. — Опыты, поди, делал с огнём. Как бы не отчислили его…

— О, его теперь точно не отчислят, — хмыкнула Даша, будто знала какой‑то секрет, который делал весь этот ужас просто ещё одной забавной историей для вечерних посиделок.

— А вот вас могут, — захихикала Глаша, и в этом смехе было что‑то такое, отчего у Ани по спине пробежала ледяная волна.

— Вы две дыма надышались, что ли? — возмутилась Ксюша, но даже она сама слышала, как дрожит её голос, и это злило её ещё сильнее.

Валюшка тут же шагнула к ней и положила тёплую ладонь на плечо:

— Не переживай. С Илюхой всё хорошо. Никто никого не отчислит. Это просто… ну, бывает.

Аня, Дима и Валерка стояли чуть поодаль, молчали и задумчиво смотрели в окно, где только что плясало пламя. Будто пытались разглядеть в почерневшем стекле ответ на вопрос, который никто не решался задать вслух: «Как огонь мог вспыхнуть и погаснуть за секунду? И почему никто, кроме нас, не выглядит по‑настоящему напуганным?»

Вскоре вернулась баба Зина, но без Илюхи.

— Всё хорошо, — громко и твёрдо сказала она. — Можете возвращаться в свои комнаты. И чтобы без толкотни!

Ребята медленно потянулись обратно, но сёстры ещё долго не могли прийти в себя. Стояли рядом, не двигаясь, будто боялись, что если сделают шаг — всё повторится, и на этот раз пламя уже не исчезнет.

До самой ночи они сидели в комнате, шептались, перебирали детали, словно пытались собрать из них пазл, который всё равно не складывался: как вспыхнуло, как погасло, как странно вели себя Даша с Глашей, как бледен был Илюха, как уверенно шла баба Зина, будто ей каждый день приходится уводить студентов от горящих окон. Ксюша вдруг вспомнила аварию — ту самую, когда они с Аней оказались зажаты в горящей машине. Голос у неё на секунду дрогнул, но она быстро взяла себя в руки и перевела разговор на другое, лишь бы не видеть этот страх в глазах сестры.

— Ой, как бы Круглову не влетело, — заволновалась Аня, цепляясь за что‑то обычное, земное, понятное. — Что он нам такие опыты показывает…

— Надеюсь, не влетит, — вздохнула Ксюша, укладываясь в кровать и стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто ничего особенного сегодня не случилось. — Это самая интересная часть физики.

— Ксю, можно я с тобой лягу? — взволнованно спросила Аня. Коленки у неё ещё немного тряслись — то ли от холода, то ли от пережитого, то ли от того, что темнота теперь казалась слишком большой и слишком чёрной.

— Да, конечно, — сразу ответила Ксюша, не раздумывая.

Аня схватила своё одеяло, завернулась в него, как в кокон, и легла рядом. Ксюша тут же обняла сестру, притянула к себе, прижала так крепко, как будто хотела передать ей всё своё тепло и всю свою уверенность.

— Мерзлячка моя, — тихо прошептала она. — Жарень такая, а тебе опять холодно.

Аня уткнулась ей в плечо, закрыла глаза. И пусть тревога ещё шевелилась где‑то внутри, царапалась, пыталась напомнить о себе, рядом с Ксюшей становилось чуть спокойнее. Как будто, пока сестра рядом, никакая тьма не сможет подобраться слишком близко.