Артём совсем не удивился, когда юные сыщики рассказали, что, прогуливаясь по лесу и проводя время в развалинах старого храма, они пытались понять, зачем их прежний классный руководитель решил искупаться в холодной реке, и, главное, разобраться, как сестра Дмитрия очутилась на краю каменной стены; ведь залезть на неё оказалось очень сложно, особенно если учесть, что девочка была обута не в спортивные кеды, а в сандалии.

— Значит, — строго подвёл итог Артём, поочередно глядя на детей, — вы пробовали залезть на стену? Я правильно вас понял?

— Эм… — Арина потупилась, но соврать учителю не посмела. Девочка здраво рассудила, что они уже сознались в самом главном, рассказали всё до последней детали, и утаивать их попытку залезть на стену не имело никакого смысла. Но когда она смотрела в голубые глаза Артёма Андреевича, из которых после их исповеди исчезла доброта и тепло, с которыми он угощал их чаем с конфетами, сменившись суровостью, граничащей с яростью, она поняла, что терпением учитель обладал хоть и поистине великим, но далеко не безграничным. Однако, несмотря на всю строгость, читаемую не только во взгляде, но и во всем виде, он вызывал доверие. С ним хотелось говорить, всё рассказывать и делиться своими предположениями. — Вы совсем не похожи на Евгения Ивановича, — вместо ответа выдала Фёдорова.

Брови Артёма взметнулись вверх.

— Весьма логичное заключение, — ответил он. — Ведь мы разные люди. Но позволь узнать, каким же был Евгений Иванович, раз ты решила сравнить меня с ним?

— Добрым. Он был очень добрым. — Арина посмотрела на Серёжу с Димой, словно искала подтверждения своим словам у друзей.

— Смею заметить, моя дорогая, если бы я не обладал достоинством доброты и понимания, то ещё утром отвёл бы тебя к отцу, — сухо заметил Артём.

— Нет, вы тоже добрый! — поспешно воскликнула девочка. — Очень добрый, и мы ценим, что вы нас слушаете; просто Евгений Иванович был чересчур добрым, понимаете? Он… как бы так выразиться… — Она задумалась, поглядывая на заброшенный дом, который находился рядом с домом Артёма Андреевича; они остановились на дороге минут двадцать назад, где она продолжала рассказ, не уложившийся во время пути по лесной тропинке. — Был слишком мягким. Многие ученики его совсем не слушали. Вот.

— Я понял, — улыбнулся Артём. — С вами нужно держать в одной руке пряник, а в другой — кнут и время от времени им щёлкать. Теперь перестань заговаривать мне зубы, Ариша Фёдорова, и ответь на вопрос: пытались ли вы залезть на разрушенную стену храма?

— Ну… да, пытались, — тяжело вздохнула Ариша. — Я пыталась, не мальчики! — добавила она, заметив, как улыбка исчезла с лица учителя и на её место вернулась пугающая суровость. — Потому что у меня сандалии точно такие же, как были у Маши. Мы просто хотели проверить, возможно ли в них забраться на стену.

— И что выяснили? — нарочито равнодушно спросил Артём, продолжив путь в сторону своего дома.

— У меня не получилось забраться на стену, — Арина и мальчики последовали за Артёмом. — Там вообще не за что зацепиться. Ноги разъезжаются в разные стороны. Я не знаю, как она туда залезла…

— И что же из этого следует? — Артём остановился возле калитки с зарослями шиповника и посмотрел на детей.

Все трое подростков пожали плечами.

— А я вам скажу, что из этого следует. Из этого следует, что не нужно пытаться залезть туда, куда залезать опасно! — его голос слегка повысился. — Скажите мне, как ещё можно пройти к храму, кроме этой дороги? — он махнул рукой в сторону леса.

— Никак, — ответил Серёжа.

— А почему вы интересуетесь? — подозрительно прищурил карие глаза молчавший с самой реки Дима.

— Знакомлюсь с местностью, — с небольшим раздражением ответил Артём. — Значит так, мои дорогие сыщики, чтобы я больше вас здесь не видел. Увижу, что вы только поставили ногу на лесную тропу, — надеру уши и отведу к директору. Я вас предупредил. А теперь идите по домам: поздно уже, и дождь, похоже, опять будет. — Он окинул хмурым взглядом вечернее серое небо, где сгущались тёмные тучи.

— Ладно, — сказала Ариша.

— Доброй ночи, Артём Андреевич, — пожелал Серёжа.

— До свидания, — добавил Дима, и трое друзей поспешили удалиться.

Артём проводил детей тяжёлым, задумчивым взглядом и, когда непослушные сыщики скрылись за поворотом возле школы, открыл калитку и отправился ужинать.

— Мя-я!

Учитель обернулся и увидел, что на тропинке сидит чёрный кот и смотрит прямо ему в глаза.

— Ах, это ты, дружок, — улыбнулся он. — Чёрт, да? Ты уж извини, что я тебя так окрестил, но это первое, что пришло мне в голову.

— Мя-я! — повторил Чёрт и, подойдя к Артёму, принялся тереться об его ноги.

— Хороший кот, хороший, — Артём нагнулся и погладил кота по спинке. Шёрстка Чёрта оказалась мягкой, почти шелковистой — и не подумаешь, что у животного нет хозяина. Разве что худоба выдавала тот факт, что питался кот, когда придётся, и тем, что найдётся.

— Мя-я!

— Ну идём, идём. Покормлю тебя, чертёнок. Похоже, ты сюда часто заглядывал, да? Евгений Иванович тебя, похоже, подкармливал.

— Мя-я! — громче прежнего повторил Чёрт и поспешил за Артёмом, сверкая жёлтыми глазами.

Последние дни перед началом учебного года, по мнению нового учителя школы города Зазоринский, пролетели слишком быстро и незаметно. Артём закончил все оставшиеся дела; теперь сквозь чистые стёкла и свежие шторы в дом заглядывали золотистые лучи осеннего солнца, радуя и наполняя желанием, чтобы лето задержалось хотя бы на пару дней и позволило беззаботно сидеть в уголке в кресле и самозабвенно погружаться в бесконечный мир книг. И в то же время он был рад началу учебного года, возобновлению любимой работы, которая не позволит ему слишком часто окунаться в страшные воспоминания; кроме того, под его строгим надзором окажется неугомонная троица юных детективов, вызывающая в нём беспокойство, которую в случае необходимости он найдёт способ приструнить.

Артёму достался угловой класс, расположенный на втором этаже рядом с кабинетом русского языка и литературы, который, как он узнал на учительском собрании, преподавал сам директор школы Александр Владимирович.

Новая рабочая обитель выглядела просто и незамысловато, впрочем, как и во всех советских школах: окрашенные до половины синей краской стены; на белой части, плавно переходящей в высокий потолок, висели портреты известных физиков и математиков — вроде Исаака Ньютона и Георга Симона Ома. Всего пятнадцать деревянных парт с правильным для осанки наклоном, поставленных в три ряда по пять; рядом стояли лавки со спинками, предназначенные для двоих учеников. Простой дощатый пол был выкрашен в тёмно-коричневый цвет, сочетающийся с учительским столом, сдвинутым вплотную к первой парте третьего ряда от двери или к первой, если считать ряды от больших трёх окон с белым строгим тюлем. Цветы на подоконниках отсутствовали, как не имелось растительных украшений и на подоконниках в соседнем классе; вероятно, причина крылась в том, что на всю школу только Артём Андреевич и Александр Владимирович являлись преподавателями-мужчинами, как и до этого Евгений Иванович — они не заморачивались пустяками, в то время как остальные предметы вели женщины.

Артём сидел за новым столом и обводил задумчивым взглядом пока что пустой класс. На краю стола лежали стопки книг по алгебре, физике и геометрии — за все классы, с пятого по десятый, — которые он взял в школьной библиотеке и планировал позже разложить в небольшом подсобном помещении, располагавшемся справа от входа в класс. Он заглядывал туда, когда приходил на собрания, и заметил, что помещение нуждалось в уборке. Несмотря на наличие нужных предметов, вроде линеек, указки и оборудования для лабораторных работ по физике, в нём лежала кипа бумаг, газет и книг, похожих на те, что он разбирал на кухонном столе дома.

Учитель отодвинул стул и поднялся. Он имел привычку почти всегда приходить в школу заранее, примерно за полчаса до начала занятий, за исключением тех случаев, когда у маленького Серёжечки лезли зубки и малыш плакал по ночам; в такие мгновения он не высыпался и не желал оставлять уставшую супругу, да и сам чувствовал себя хоть и сонливым, но счастливым; или когда сын делал первые шаги, с радостным визгом падая в его раскрытые руки — тогда Артём до последнего откладывал момент выхода из дома и приходил минут за пять до звонка.

Артём на секунду прикрыл глаза и с силой сжал кулаки, стараясь взять себя в руки и не поддаваться болезненным воспоминаниям. В конце концов, сегодня первый день осени; он готовится выйти на школьный двор, где пройдёт линейка и его представят всей школе: ученикам и собравшимся родителям. Он открыл глаза и поправил белый воротник рубашки, затем одёрнул рукава чёрного строгого пиджака, взглянул на тёмно-зелёную доску, где красивыми буквами было написано поздравление с началом учебного года, и направился на выход из класса.

По традиции торжественная линейка началась с речи директора школы, призывавшего учеников прилежно и старательно учиться, и напоминания о запрете прогулок к реке без сопровождения взрослых.

Пока Александр Владимирович произносил речь, Артём стоял неподалёку и смотрел на десять рядов учеников, расположившихся с трёх сторон небольшого двора: ученики с первого по четвёртый класс стояли слева, справа находились пятый, шестой, седьмой и восьмой классы, а посередине — два ряда ученики девятого и десятого классов; все в строгих формах: мальчики в тёмно-синих костюмах, а девочки — в коричневых платьях с белыми фартуками.

Когда он принял предложение Александра Владимировича приехать преподавать в город Зазоринский, он предполагал, что в лесной глуши учеников окажется не слишком много, но не думал, что так мало. В своём седьмом классе он насчитал всего тринадцать детей: семь девочек и шесть мальчиков, а готовившихся зачитать свои первые школьные стихи первоклашек — восемь.

Вглядываясь в ряды детей и собравшихся поодаль родителей, Артём вдруг почувствовал странное беспокойство. Ему показалось, что все они стоят неестественно прямо, словно по команде вытянувшись в струнку. Никто не шевелился, не переминался с ноги на ногу, не перешёптывался. Даже дети, стоявшие на самом солнцепеке, не моргали. Артём присмотрелся внимательнее и похолодел: лица собравшихся казались пугающе бледными, почти восковыми, а застывшие позы напоминали не живых людей, а безмолвные, искусно изваянные статуи. В груди Артёма заворочалось липкое, необъяснимое чувство тревоги, от которого стало трудно дышать, и он быстро закрыл глаза…

— И хочу представить вам нашего нового преподавателя физико-математических дисциплин и классного руководителя седьмого класса Плотникова Артёма Андреевича, — с торжественностью в голосе произнёс директор.

Артём открыл глаза, внезапно ощутив приступ тошноты, но уверенно шагнул вперёд и слегка улыбнулся.

В ответ раздались аплодисменты, но звук совсем не походил на привычный шум приветствия. Ладони собравшихся сходились медленно, тягуче, словно в замедленной съёмке. Каждый хлопок звучал глухо, неестественно — как удар сухой древесины о древесину. Никто не улыбался, никто не смотрел на него с любопытством; их глаза, пустые и неподвижные, были устремлены куда-то сквозь Артёма, и этот синхронный механический ритм, отдававшийся в висках, вызывал приступ дурноты. Казалось, само время в школьном дворе загустело, превратившись в вязкую смолу.

Артём судорожно перевёл взгляд на директора, ища хоть какой-то опоры, хоть капли нормальности. Но Александр Владимирович продолжал сиять широкой, безупречной улыбкой. Его глаза, в отличие от лиц толпы, были живыми, но в них читалось странное, почти хищное удовлетворение. Он не замечал — или делал вид, что не замечает — этого жуткого кукольного представления, разворачивающегося перед ним.

Директор слегка наклонился к Артёму, и тот почувствовал, как от него пахнет не привычным одеколоном, а чем-то приторным, напоминающим запах застоявшейся воды в вазе с увядшими цветами.

— Ну же, Артём Андреевич, — прошептал директор, не размыкая губ в улыбке. — Поприветствуйте своих учеников и их родителей. Они так долго вас ждали.

Артём почувствовал, как холодный пот струйкой скатился по спине. Он хотел отступить, но ноги словно приросли к выжженной солнцем земле.

Он сглотнул вязкий ком в горле. Его голос, когда он заговорил, прозвучал чуждо, тонко, словно доносился из пустого колодца.

— Здравствуйте, — произнёс Артём, и ему показалось, что он кричит в этой мертвенной тишине. — Я… я очень рад, что буду работать с вами. Надеюсь, мы быстро найдём общий язык и… и учебный год пройдёт продуктивно.

Он запнулся. Слова, которые должны прозвучать ободряюще, повисли в воздухе, как обрывки старой ветоши. Никто не кивнул в ответ. Ни один мускул не дрогнул на лицах детей. Аплодисменты, которые до этого момента казались замедленными, внезапно оборвались — все одновременно, в одну секунду, будто кто-то невидимый нажал на рычаг «стоп».

Наступила тишина, настолько абсолютная, что Артём услышал, как где-то в кронах деревьев за пределами школьного двора заскрипела ветка.

— Вот видите, — голос Александра Владимировича прозвучал прямо над ухом, заставив Артёма вздрогнуть. — Они очень внимательные слушатели. В нашем городе мы ценим дисциплину превыше всего. Здесь не любят лишних слов и суеты.

Директор положил сухую, холодную ладонь на плечо Артёма. Пальцы его были длинными, неестественно тонкими, и сквозь ткань пиджака Артём почувствовал, как они впиваются в кожу, словно острые когти.

«Да что, чёрт возьми, происходит?!»

Вскоре Александр Владимирович объявил первоклассников: четырёх девочек, в чьи косы были вплетены белые капроновые ленты, и четырёх мальчиков. Послышались тихие стихи, прочитанные монотонно и неумело, а после раздался первый звонок…

Линейка подошла к концу, и каждый класс, выстраиваясь в строгий ряд за своим учителем, длинной змейкой направился в школу.

— Здравствуйте, Артём Андреевич! — радостно поздоровалась Ариша, усаживаясь за первую парту перед столом учителя. Рядом с ней сел Серёжа; почему-то Артём совершенно этому не удивился. Прямо за ними, ближе к окну, устроился Дима, и, когда расселись все остальные, он, к своему глубокому огорчению, увидел, что тот остался сидеть один.

Артём пристально всмотрелся в лица знакомых ему детей, но ни Арина, ни Серёжа, ни Дима не походили на тех зомби, что он наблюдал на линейке. Он перевёл взгляд на остальных детей и тяжело сглотнул. Его класс оставался всё таким же бледным и неестественно тихим.

— Артём Андреевич, вы в порядке? — спросила Арина.

— Да… Итак, — заговорил Артём. — Как вы уже слышали, зовут меня Артём Андреевич Плотников. — Он стал переводить взгляд с одного ученика на другого, запоминая лица десяти бледных детей, которых ещё не знал. — С сегодняшнего дня я ваш классный руководитель и буду вести у вас алгебру, геометрию и физику, из чего следует, что видеться мы будем каждый день. Скажу сразу, чтобы в дальнейшем не было недопонимания, — с нотками строгости продолжил он, — к своим предметам я крайне требователен; я не потерплю лени и пренебрежения. Если я увижу, что ученик хочет понять предмет, старается, но у него возникают сложности, то я с радостью помогу, назначив дополнительные занятия; если замечу хорошие способности, которым мешает лень, то, поверьте, я найду способ, как от неё избавиться. Я открыт для всех, кто пойдёт мне навстречу, а кто свернёт с верного пути — тот столкнётся с моей строгостью. — Он замолчал; в классе царила всё та же мёртвая тишина, все смотрели на него и молчали. — Мы будем дополнительно встречаться с вами каждую пятницу после уроков: я проверю ваши дневники, которые, я надеюсь, к седьмому классу вы научились содержать в чистоте и порядке, проверю оценки и подведу итоги недели. У вас есть вопросы?

— Артём Андреевич, а у нас завтра есть ваш предмет? — спросила Арина.

— Вторым уроком алгебра, не забудьте переписать расписание на неделю со стенда, — ответил Артём, присаживаясь за свой стол. — Теперь давайте мы с вами познакомимся, чтобы завтра не тратить на это время, и я вас отпущу. Уверен, вы все желаете насладиться последним свободным днем, да ещё таким чудесным. — Он посмотрел в окно, за которым светило яркое солнце, и даже его простое замечание о погоде никак не отразилось на лицах детей. — Итак, начнём. — Артём открыл синий журнал и взял карандаш. — Агейкина Алевтина…