Учителя смогли догнать убегавших детей лишь у самой кромки леса, где начиналась узкая тропа.

— Арина! — в сотый раз крикнул Александр Владимирович. — Ты меня в гроб вгонишь, девочка моя!

Подростки замерли, тяжело дыша, и обернулись. В сумерках их лица казались неестественно бледными, а глаза расширились и лихорадочно блестели.

— Папа… — шепнула Ариша.

— Арина! — Александр Владимирович схватил дочь за плечо и крепко сжал. — Ты с ума сошла? Что это за дикие игры?! Что за бегство? Куда ты бежишь, ничего не слыша и не замечая? Разве ты не слышишь, как я зову тебя? Отвечай мне сейчас же!

— Мальчики, вы в порядке? — спросил Артём, переводя взгляд с одного бледного лица на другое.

Дима с Серёжей медленно кивнули.

— Наверное… — едва слышно произнёс Дима.

— Папа… Артём Андреевич, там… — Арина вздрогнула всем телом, и её голос сорвался на болезненный хрип. Она указала дрожащим пальцем в сторону, где располагалось кладбище. — Там в небе… огромные жёлтые глаза. Они смотрели прямо на нас, папа. Большие глаза. Они смотрели злобно и неотрывно, а потом в небе появилась улыбка… она прямо в тучах была, такая злобная, кривая… Из самих туч… Будто улыбались сами тучи… Понимаешь?

Дима и Серёжа согласно закивали, прижимаясь друг к другу. Их трясло мелкой, нервной дрожью.

— Всё так и было, Александр Владимирович, — тихо произнёс Дима. — В небе…

— Прямо над кладбищем, — добавил Серёжа.

— Глаза и улыбка, папа.

— Хватит! — строго отрезал директор, с силой встряхнув Аришу. — Мне надоели твои игры. Марш домой, живо! Мы продолжим этот разговор, не сомневайся. Я намерен сегодня же положить всему этому конец!

— Папа, но я говорю правду, — протянула Арина. — Почему ты мне не веришь? Нам не веришь?

— Какой нам смысл лгать, Александр Владимирович? — спросил Дима, а Серёжа неотрывно смотрел на классного руководителя, словно ожидая, что тот скажет на их короткий и сумбурный рассказ.

Но Артём молчал. Он внимательно вглядывался в лица подростков, отмечая не просто испуг, а настоящий, животный страх, который невозможно сыграть. Он перевёл взгляд на лес, где царила лишь давящая, неестественная тишина, а затем на небо, куда указывали дети, но не увидел ничего, кроме серых облаков.

Не слушая оправданий, Александр Владимирович переместил руку с плеча на ухо дочери, отчего та тихо пискнула, и потащил её в сторону дома.

— Мне очень жаль, Артём Андреевич, но, боюсь, шашлыки для меня отменяются. А с родителями этих двоих я завтра поговорю отдельно, мало им не покажется.

— Александр Владимирович, я прошу вас: успокойтесь, — нахмурился Артём. — Держите себя в руках и вспомните наш сегодняшний разговор.

— О, не волнуйтесь, Артём Андреевич. Я помню наш разговор. И помню, что я педагог, хотя, видит Бог, иногда мне очень хочется забыть об этом. Дима, Серёжа, за мной!

Опустив голову, Дима попрощался с классным руководителем и поплелся следом за директором, а Артём жестом остановил Серёжу. Мальчик выглядел хуже всех: кожа серая, губы искусаны в кровь, под глазом зеленеет синяк. Всматриваясь в тёмные глаза подростка, Артём вдруг почувствовал, как в груди шевельнулось странное, но хорошо знакомое отеческое чувство — острое желание укрыть этого ребенка от всего мира.

— Серёж, — тихо сказал он, кладя руку ему на плечо. Мальчик вздрогнул, но не отстранился. — Я хотел сказать, что с новой недели у нас начнутся дополнительные занятия. Каждый вторник и пятницу, с шести до семи. Тебя устраивает такое расписание?

— Да, Артём Андреевич, — ответил Серёжа, глядя в глаза учителя. — Вполне. Спасибо.

Артём кивнул и отпустил подростка.

— Хорошо. Ладно, беги. Догоняй директора.

Когда Серёжа скрылся за углом, Артём остался стоять один и задумчиво всматривался в силуэт школы. Он посмотрел на небо, где облака медленно затягивали луну, и вдруг отчётливо понял: он верит детям. Сомнений больше не осталось: в городе Зазоринский творится какая-то необъяснимая чертовщина, она затрагивает и его самого, и он должен во всём разобраться. Артём решил, что завтра утром отправится в соседний город, чтобы не только купить вещи, которые собирался приобрести для дома, но и заглянуть в библиотеку, в городской архив и просто понаблюдать за местными жителями. На самом деле он не знал, с чего следует начать, но с чего-то нужно.

Вернувшись к мангалу, учитель взял палку и пошевелил полностью прогоревшие угли.

— И с кем же мне теперь есть столько мяса? — вздохнул он.

— Мя-я!

На тропинке появился чёрный кот.

— У тебя нюх, да? — усмехнулся Артём. — Ну, иди сюда. Дам тебе пару кусочков.

— Мя-я!

Артём смотрел, как Чёрт уплетает сырые куски мяса, и чувствовал, как внутри него нарастает глубокая тревога.

Когда Чёрт мяукнул особенно громко, он замер, пытаясь ухватиться за ускользающую мысль — за те самые обрывки памяти, пропажу которых он сегодня обнаружил. Учитель крепко зажмурился, заставляя себя сосредоточиться, и попытался пробиться сквозь пелену мучительного забытья…

Но вместо четких образов перед глазами снова возник лишь густой, безжизненный, серый туман. В висках тут же запульсировала резкая, колющая боль, заставившая его схватиться за голову и стиснуть зубы. Артём поморщился, чувствуя, как реальность вокруг начинает слегка подрагивать, словно на заезженной видеокассете.

Но вдруг, на долю секунды, сквозь серую муть проступило нечто иное: холодное, стерильно-белое помещение. Яркий, режущий глаза свет, отражающийся от кафельных стен, и отчетливое ощущение пустоты, до боли напоминающее больничную палату…

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Артём открыл глаза, тяжело дыша. Кот перестал есть и теперь внимательно, почти по-человечески, смотрел на него своими жёлтыми глазами, словно ожидая, что будет дальше.

— Что ты на меня так смотришь, а?

— Мя-я!

Чёрт закончил с сырым мясом, шумно облизнулся, проходясь шершавым языком по мордочке, и вдруг, издав короткий, почти требовательный звук, начал тереться о ноги Артёма. Его густая, холодная шерсть неприятно щекотала кожу, несмотря на то что Артём был в штанах, однако он не отстранился. В тот же миг, стоило коту коснуться его лодыжки, в голове Артёма снова вспыхнула острая, пульсирующая боль. Она была такой силы, что мир на мгновение накренился, а звуки вечернего сада — шелест ветра, шёпот листвы — превратились в невнятный гул.

Артём судорожно выдохнул, прикрыв глаза рукой. Боль была не просто физической — она казалась чужеродной, будто кто-то пытался вбить в его сознание клин. Он медленно опустил ладонь и неуверенно погладил кота по загривку. Чёрт заурчал, вибрируя всем телом, и эта вибрация странным образом помогла притупить приступ.

— Что ты такое, а? — прошептал Артём, глядя на животное сверху вниз. — Мне кажется, что ты не просто кот. Господи… И как я, преподаватель точных дисциплин, дошёл до такого безумия?

Чёрт замер. Он медленно поднял голову, и Артём невольно вздрогнул: в глубине жёлтых глаз читалось нечто пугающе осознанное. В столь пристальном взгляде сквозила холодная, почти человеческая насмешка, словно зверь прекрасно понимал, как нелепо и жалко выглядит сейчас человек, пытающийся применить логику к тому, что лежит за гранью понимания.

Артём хотел сделать шаг назад, но ноги будто приросли к земле. Кот вдруг издал резкий, почти торжествующий звук — громкое, требовательное «мяу!» — и, не оборачиваясь, прыгнул в густые заросли. Он двигался неестественно быстро, почти бесшумно, и уже через секунду исчез в темноте, направившись прямиком к заброшенному дому, чей слегка покосившийся силуэт едва угадывался за стеной одичавшего кустарника.

Артём остался стоять в тишине, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок, а в ушах всё ещё отдаётся эхо этого странного, почти издевательского крика.

Собравшись с силами, учитель вернулся к мангалу. Его движения стали механическими, словно он действовал на автопилоте. Он быстро дожарил мясо, стараясь не думать о том, что только что увидел в своей голове. Когда ужин был готов, он бросил вновь появившемуся на тропинке коту пару дымящихся, ароматных кусков. Чёрт, не теряя времени, принялся за еду, а Артём, почти не чувствуя вкуса, проглотил свою порцию, запивая её давно остывшим чаем.

Тишина вокруг стала давящей. Ему казалось, что тени деревьев в саду стали длиннее и гуще, чем были минуту назад. Не дожидаясь, пока тревога перерастет в панику, Артём поднялся, отряхнул руки и, не оглядываясь на кота, направился к дому.

Дверь скрипнула, впуская его в полумрак прихожей. Он запер замок на два оборота, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует остаточное эхо той странной, стерильно-белой пустоты, которую он увидел в своих видениях. Артём знал: завтрашний день в соседнем городе станет либо началом ответов, либо началом конца…

Ночью сон долго не шел. Артём ворочался с боку на бок, а когда наконец провалился в забытье, его настигли кошмары. Ему снилось, что он тонет в густом, липком тумане, а сверху на него смотрят два огромных желтых глаза, которые то превращаются в яркие автомобильные фонари, то обретают очертания злобного оскала. В какой-то момент сквозь густой и непроходимый туман кошмарного сна Артём ощутил резкую боль в запястье, и вскоре он проснулся от ощущения тяжести на груди.

По нему кто-то ползал…

Артём распахнул глаза и замер. В комнате стояла темнота, освещаемая лишь пробивающимся сквозь окно лунным светом, и он отчетливо увидел, что дверца платяного шкафа, которую он точно закрывал, распахнута настежь, а ремни, висевшие на дверной вешалке, ожили. Они извивались, как чёрные змеи, шипели и сползали с полок, переплетаясь в клубки на полу и на его одеяле.

Едва учитель увидел змей, как его голову снова пронзила острая, пульсирующая боль, словно кто-то вбивал в виски раскаленные гвозди. Артём попытался вскрикнуть, но горло сдавило спазмом, а одна из кожаных «змей» медленно поползла вверх, к его шее…

В следующую секунду Артём рванулся с кровати, сбрасывая с себя извивающееся кожаное кольцо. Оно с сухим шелестом ударилось о пол, но тут же, громко шипя, поползло следом. В комнате образовался странный запах — смесь старой кожи, пыли и чего-то металлического, будто по всему дому пролили лужи крови.

Артём бросился в коридор, спотыкаясь о собственные ноги. Ремни, казалось, находились повсюду: они свисали с дверных проемов, как лианы, и с тихим шипением тянулись к его лодыжкам. Артём влетел в ванную комнату и с силой захлопнул дверь, задвинув щеколду.

Сердце колотилось где-то в горле, голова раскалывалась от невыносимой боли. Он прижался спиной к холодной кафельной плитке, тяжело дыша. За дверью послышался шорох — десятки ремней бились о дерево, просачиваясь сквозь щели, словно черная, живая жидкость.

«Это конец», — пронеслось в голове учителя. Боль стала такой острой, что мир вокруг начал терять очертания. Артём зажмурился, ожидая удушья, ожидая, что холодная кожа сейчас сомкнется на горле, и в этой предсмертной тишине перед его внутренним взором внезапно всплыли лица: жена, улыбающаяся в солнечный день, и маленький сын, тянущий к нему ручки. Образы были такими яркими, что он почти почувствовал тепло их ладоней.

— Родные мои…

Артём замер, приготовившись к последнему удару, но секунды тянулись, но ничего не происходило. Шум за дверью внезапно стих. Тишина стала абсолютной и давящей на уши.

Артём медленно открыл глаза.

В ванной оказалось пусто. Никаких змей, никакого движения. Дрожащими руками он отпер дверь и вышел в коридор. Дом превратился в поле боя: по всему полу, на ковре, на столе и даже на люстре были разбросаны обычные, безжизненные куски кожи. Ремни лежали в самых нелепых позах, свернувшись в кольца или просто вытянувшись вдоль стен.

Артём опустился на колени, тяжело опираясь рукой о стену. Головная боль, только что терзавшая его, внезапно отступила, оставив лишь лёгкое головокружение. Он поднял один из ремней — обычный, старый, с потёртой пряжкой. Сейчас он не представлял никакой угрозы.

Учитель поднял голову и посмотрел в сторону окна. В предрассветных сумерках небо над лесом было чистым и безмятежным, но Артём знал: то, что он видел сегодня, не было сном. И то, что произошло в его доме, стало продолжением вчерашнего осознания того, что у него отсутствует часть воспоминаний. Он взглянул на свои руки — они мелко дрожали, но в душе, вопреки всему, крепло холодное, решительное спокойствие. Он больше не был просто школьным учителем, который хочет организовать клуб. Он стал тем, кто теперь знал, с чем им предстоит столкнуться. Им предстоит столкнуться с силой, против которой бессильно любое человеческое оружие.

Артём с силой отшвырнул ремень и поднялся. Он больше не пытался лечь спать. Да и сна не осталось ни в одном глазу. Сон казался теперь чем-то опасным, предательским — пространством, где его воля оказалась бессильна перед липким ужасом города Зазоринский. Учитель быстро оделся, стараясь не смотреть на разбросанные по полу ремни, и вышел из дома, плотно заперев дверь на замок.

Улица встретила его мертвой тишиной. Воздух пропитался сыростью и запахом прелой листвы. Артём быстрым шагом направился к автобусной остановке, стараясь не оглядываться на окна своего дома, которые в рассветном свете казались пустыми глазницами.

На остановке было пусто. Расписание, выцветшее и местами порванное, обещало первый рейс ровно через час. Артём сел на холодную скамью, сжимая в кармане куртки ключ от дома. Время тянулось мучительно медленно, и, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей, он решил прогуляться по главной улице, надеясь, что движение поможет сбросить оцепенение.

Он прошёл мимо домов и закрытых магазинов, чьи витрины отражали лишь его собственное, осунувшееся за ночь лицо. Постоял возле закрытого медицинского пункта, подумав об Анастасии Дмитриевне. И когда час истёк, он вернулся на остановку. Но дорога по-прежнему была пуста. Ни фар, ни гула мотора, ни привычного дребезжания старого «пазика». Ничего. Ни одного намёка на то, что автобус вообще приедет согласно расписанию.

Артём посмотрел на часы. Прошло уже десять минут после назначенного времени. Он усмехнулся — сухая, горькая усмешка тронула его губы.

— Конечно, — прошептал он в пустоту. — Чего еще я ожидал?

Вокруг не было ни души. Ни лая собак, ни шороха утренних птиц — Зазоринский словно вымер.

Мертвый город…

Артём понял, что ждать бессмысленно. Если автобус не пришёл, значит, город не собирается выпускать его так просто.

«Пешком», — решил он. — «До основной трассы километров десять, а там наверняка что-то проезжает».

Он решительно зашагал прочь от остановки и вышел на главную дорогу, по которой пришёл в этот чёртов город. Из леса доносились треск и тихий писк, но Артём не обращал на них внимания. Он шёл и шёл, не сбавляя ритма ни на секунду. Он шёл долго, чувствуя, как начинают гудеть ноги, а в груди разгорается холодное, упрямое пламя злости. Он не позволит этому месту сломить себя.

Он шёл, не сбавляя темпа, надеясь увидеть огни трассы или хотя бы какой-нибудь дорожный знак. Но вместо этого он увидел знакомый силуэт.

Перед ним стояла автобусная остановка, с которой он ушёл час назад.

Артём остановился, ощутив, как к горлу подкатывает тошнота. Он оглянулся назад: дорога, по которой он пришёл, уходила вглубь, исчезая между деревьями, но он точно знал, что шёл прямо, никуда не сворачивая. Да и куда он мог свернуть? В лес? Он подошёл к расписанию и в первых лучах солнца увидел ту же самую бумажку с выцветшими цифрами, очевидно, несуществующего расписания.

Он вернулся в исходную точку. Зазоринский не просто не выпускал его — он замкнул пространство в петлю, превратив путь к спасению в бесконечный круг по собственному кошмару. Артём медленно опустился на скамью, наклонил голову и запустил пальцы в волосы, и в тот же момент из темноты леса, прямо из-за спины, донеслось тихое, насмешливое: «Мя-я».