Артём сделал вид, что абсолютно не слышит проклятого кота. После прошедшей ночи и рассвета он не сомневался, что, окрестив его Чёртом, попал в яблочко, и он обязательно поговорит с дьявольским созданием, но чуть позже. Покачав головой от осознания, что он докатился и до того, что собирается разговаривать с котом, Артём заставил себя поднять голову и выпрямиться, строго напомнив себе, что паника — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Он глубоко вдохнул прохладный, пропитанный сыростью воздух и сжал кулаки так, что побелели костяшки. «Петля, — подумал он. — Значит, нужно искать выход не в пространстве, а в правилах этого места. Если они здесь имеются, конечно».

Артём поднялся со скамьи, отряхивая брюки, и в тот же момент заметил движение на пустой центральной улице.

В белом тумане, который медленно сползал с вершин лесных деревьев и расползался по городу, вырисовывалась сгорбленная фигура. Человек шёл, опираясь на сучковатую палку, и каждый его шаг сопровождался сухим, надрывным покашливанием. Артём прищурился и сразу его узнал: это был старик Пётр, местный житель, которого он видел на следующий день после приезда. Старик целеустремлённо топал в сторону школы, не обращая внимания на мёртвую пустоту и самого Артёма.

— Эй, Пётр! — Артём сорвался на бег, его ботинки гулко застучали по асфальту.

Старик не обернулся, лишь замедлил шаг. Когда Артём подбежал ближе, Пётр резко обернулся, и учитель невольно отшатнулся. Лицо Петра было мертвенно-бледным, почти серым, словно кожа натянулась на лишённый крови череп. Глубоко запавшие в глазницы глаза казались мутными стекляшками, в которых не отражался утренний свет. Только сейчас Артём понял, насколько страшно выглядит старик.

— Пётр, послушайте, — заговорил Артём, перегородив ему путь. — Мне срочно нужно поговорить с вами. Вы же Пётр, верно? Помните, вы сказали мне убираться из этого города, иначе я сгину, как и он сгинул. Евгений Иванович. Вы ведь так говорили? Сегодня я попытался выйти из города, но не смог уйти. Я шёл прямо, но вернулся на остановку. Как отсюда выбраться? Вы знаете?

Пётр остановился и медленно поднял голову. Взгляд его чёрных глаз на секунду сфокусировался на Артёме, и в этом взгляде промелькнуло что-то пугающе осмысленное, словно он был безумцем, в котором иногда просыпались отголоски чистого разума.

— Убирайся, — прохрипел Пётр. — Убирайся.

— Я пытаюсь, — ответил Артём, чувствуя, как внутри снова закипает отчаяние. — Но как это сделать? Где дорога из города?

Пётр вновь сильно закашлялся, прикрыв рот грязным платком. Его лицо превратилось в маску безумия, а взгляд расфокусировался.

— Поздно… — пробормотал старик, глядя куда-то сквозь плечо Артёма. — Слишком поздно для тех, кто слышит его «мяуканье». Слуга рядом, а оно уже отметило тебя, парень.

— О чем вы говорите? — Артём схватил его за плечо, но рука наткнулась на что-то холодное и твердое, словно под чёрным тряпьём у старика были не мышцы, а сухие ветки. — Скажите, как выйти! Пожалуйста! Вы же знаете, да? И кто «оно», Пётр? Чей слуга кот?

Пётр дернулся, его глаза на мгновение снова стали ясными, почти пронзительными. Он подался вперёд, и Артём почувствовал запах затхлости и гнили.

— Против него нет оружия, парень, — прохрипел он. — Его невозможно убить.

— Кого?

— Того, кто следит, играет и карает нас за грехи наши, — ответил Пётр. — Я это точно знаю. Уж поверь.

Артём нахмурился и отпустил плечо старика. Он посмотрел на школу, обвёл взглядом пустынную улицу, тёмные окна домов и перед его глазами появились лица троих детей, отличающиеся от всех остальных. Лицо Анастасии Дмитриевны и Александра Владимировича…

— Оно играет… — тихо повторил он. — Но его можно обыграть?

Старик вдруг громко рассмеялся, а затем закашлялся, схватившись за грудь. Его глаза вновь обрели блеск безумия.

— Вот здесь, парень, — он хлопнул Артёма по голове. — Оружия нет, но есть сила. А оно играет с нами… Город мёртвых, город проклятых, город грешников, игра как наказание, игра как расплата… — на одной ноте проговорил старик. — Всегда. Бесконечно…

— Пётр, — позвал Артём. — Вы здесь?

Пётр замер. Его мутные глаза на мгновение опять прояснились, в них вспыхнул странный, почти академический блеск. Он посмотрел на Артёма с таким выражением, будто тот был нерадивым студентом на лекции, который ничего не понимал.

— А ты знал, что Наполеон, когда отступал из Москвы, проезжал совсем рядом? — вдруг отчётливо, учительским тоном произнёс старик. — Он искал выход, как и ты. А до него здесь проходили отряды Лжедмитрия. Все они искали дорогу, все они думали, что Зазоринский — это просто точка на несуществующей карте. Глупцы. Ведь на самом деле это не точка, а самая настоящая воронка.

Артём опешил. Резкий переход от чертовщины к истории сбил его с толку.

— О чём вы говорите? Какие отряды здесь проходили? Пётр, сколько вы здесь? Как давно вы находитесь в этом чудовищном городе?

Старик медленно повернул голову. Он посмотрел на небо, а затем себе под ноги. Его лицо, бледное, как у утопленника, исказила гримаса, похожая на почти беззубую улыбку, но в ней не было радости — только бесконечная, выжженная усталость.

— Сколько? — он издал сухой, каркающий смешок. — Сотни лет, парень. Может, триста, может, пятьсот… Я уже и не помню. Никто из нас не помнит. Мы все здесь — как тени на старой кинопленке, которую крутят по кругу, пока она не истлеет. Ты думаешь, ты первый, кто спрашивает дорогу? Ты — лишь очередной вздох в этой вечной тишине. Но сила есть, есть… Ты не такой, как другие. Я вижу, чувствую…

Пётр закашлялся, и звук кашля стал плавно переходить в хрип, а после — в невнятное бормотание. Его глаза снова подернулись белесой пеленой, а спина ссутулилась, превращая его обратно в дряхлого, выжившего из ума старика.

— Мне пора идти, парень. Убирайся, убирайся…

Старик дёрнулся, вырвал рукав из пальцев Артёма и, прихрамывая, зашагал прочь. Он снова начал что-то невнятно бубнить себе под нос, то ли считая шаги, то ли перечисляя имена давно истлевших королей. Артём остался стоять посреди пустой дороги, глядя на удаляющуюся сгорбленную фигуру, и попытался осознать всё, что он только что услышал, а также понять, откуда ехала дежурная машина, если город нельзя покинуть.

Утро следующего дня выдалось серым, пропитанным влажной известью тумана. Артём вёл урок физики на автопилоте, механически чертя на доске формулы ускорения свободного падения. Цифры казались ему бессмысленными каракулями. Он то и дело ловил на себе взгляды учеников: Арина сидела, вжав голову в плечи, её лицо выглядело осунувшимся, а глаза — красными. Дима и Серёжа перешёптывались, но, поймав взгляд учителя, тут же замолкали.

Когда прозвенел звонок, Артём выдал домашнее задание.

— Арина, Дима, Серёжа — задержитесь. Остальные свободны, — сказал учитель.

Класс быстро опустел. Арина нервно теребила край чёрной юбки, избегая смотреть на классного руководителя. Было очевидно: вчерашний вечер дома прошёл для неё не лучшим образом. Очевидно, ей знатно влетело от отца.

— Так, — протянул Артём и облокотился на учительский стол, скрестив руки на груди. — Не волнуйтесь, я не собираюсь вас ругать за вчерашние догонялки. Мне нужно, чтобы вы рассказали, откуда у вас те газеты, которые вы мне показывали у меня дома? Помните? Про исчезновение детей и гибель учителя в лесу.

Подростки переглянулись. Дима пнул носком ботинка ножку парты. Серёжа нервно сглотнул и опустил голову.

— Ну? — поторопил детей Артём. — Откуда бы вы их не достали, я не стану вас отчитывать, и обещаю, вся информация останется между нами. Даю слово.

— Мы их нашли, Артём Андреевич, — наконец выдавил Дима. — В доме через забор от вашего. Ну, в том, что с заколоченными окнами и покосившейся верандой.

Артём нахмурился.

— Вы нашли газеты в заброшенном доме? — переспросил он.

— Да, — тихо добавила Арина, не поднимая глаз. — Там внутри всё вверх дном. Мы залезли туда в начале лета, когда начали своё расследование. Там в большой комнате на столе лежит целая гора разных газет и папки с различными записями. Мы взяли только несколько газет. Мы хотели туда вернуться, но окна кто-то забил, и мы не смогли пролезть, а ломать побоялись. А потом приехали вы, и мы не решились попытаться как-то туда проникнуть.

— Там раньше жил какой-то мужик, — подхватил Серёжа, осмелев. — Мама говорит, он был журналистом или писателем. Не знаю, тем, кто работает в газетах… Короче, странный такой, всё время что-то высматривал в окно, записывал в блокноты. Мы с ним не знакомились. А потом… он просто исчез.

— Как исчез? — Артём подался вперёд.

— Очевидно, как и все остальные. Просто не вышел однажды, — Арина наконец подняла на него взгляд, и в её глазах Артём увидел тот же страх, что был у Петра, когда его сознание прояснялось. — Мой отец говорит, дверь была заперта изнутри. Дежурный приезжал, вскрыл её, а там — никого. Только вещи остались лежать на своих местах. И газеты. Мы думали, это просто старый хлам, пока не начали читать даты.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Какие даты? О пропавших детях?

— Нет. Вернее, и они тоже там есть. Но и те даты, что ещё не наступили, — прошептал Дима. — В его заметках написано про события, которые случаются в городе Зазоринский через неделю, через месяц… А потом всё обрывается. Вероятно, это были какие-то личные предположения. Он тоже пытался разобраться в жизни города Зазоринский.

— Но не успел, — пожала плечами Ариша.

Артём замер. В классе стало неестественно тихо, словно само время в помещении решило притормозить, прислушиваясь к их разговору. Он вспомнил слова Петра о «воронке» и «тени на киноплёнке».

Мёртвый город…

Артём почувствовал, как внутри всё сжалось. Слова детей о «будущих событиях» в газетах пугали его меньше, чем та пустая уверенность, с которой они об этом говорили. Он посмотрел на них — таких маленьких, таких уязвимых в столь проклятом месте, которое, кажется, перемалывало судьбы быстрее, чем они успевали их осознать.

— Так, — Артём выпрямился, сбрасывая оцепенение. — Больше никаких походов в тот дом. Слышите меня? И никаких исследований.

Он подошёл к Арине и положил руку ей на плечо. Девочка чуть вздрогнула и посмотрела в голубые глаза учителя.

— Арина, Дима, Серёжа, послушайте меня очень внимательно. Зазоринский — не место для игр. И уж тем более не место для того, чтобы совать нос в происходящую тут чертовщину. Я уже вам говорил, но повторю: держитесь подальше от леса, реки, кладбища, храма… Особенно сейчас, когда…

— Когда вы нам поверили? — спросила Арина. — Ведь так?

Артём коротко кивнул и сделал паузу, подбирая слова, чтобы не напугать подростков окончательно, но при этом заставить прислушаться.

— Идите домой. Прямо сейчас. И не вздумайте возвращаться в лес, пока я сам не разберусь, что здесь происходит. Вы меня поняли?

Дети закивали, притихшие и подавленные. Дима первым направился к выходу, за ним, оглядываясь, потянулись остальные. Уже у самой двери Артём окликнул Серёжу:

— Серёжа, постой.

Мальчик остановился и обернулся.

— Да, Артём Андреевич?

— Завтра в шесть вечера, — напомнил Артём, стараясь придать голосу привычную учительскую строгость. — У нас первые дополнительные занятия. Не забудь, пожалуйста.

Серёжа кивнул, коротко улыбнулся — впервые за всё утро — и выбежал в коридор вслед за друзьями.

Артём остался в пустом классе. Тишина, стоявшая в помещении, казалась теперь не просто отсутствием звуков, а чем-то осязаемым, густым, как кисель. Он посмотрел на доску, где всё ещё белели формулы ускорения. «Ускорение свободного падения», — подумал он с горькой усмешкой. В проклятом городе падение было единственным, что происходило по-настоящему свободно.

Он подошёл к окну. Город находился в тумане, как и часть его сознания. Артём закрыл глаза и с силой сжал кулаки. Он решил, что сегодня же вечером пойдёт в заброшенный дом, потому что, если этот город — воронка, то он не собирался быть просто «очередным вздохом». Он хотел знать, кто крутит эту плёнку и как с неё исчезнуть, прихватив тех, кто кажется ещё живым.

Вечер опустился на Зазоринский не постепенно, а как-то внезапно, словно кто-то набросил на город тяжелое, пропитанное сыростью сукно. Туман стал плотным, почти осязаемым; он глушил звуки шагов и съедал свет редких фонарей.

Артём дождался, пока в домах по соседству погаснут последние огни. Он накинул куртку, проверил в кармане фонарик и вышел за калитку. Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы зайти на территорию заброшенного дома, однако и за столь короткое время Артём успел почувствовать, как меняется воздух: он стал холоднее, с привкусом старой пыли и озона, как перед грозой.

Дом выглядел ещё более зловещим, чем днём. Доски, которыми были забиты окна, местами прогнили, а кое-где их словно вырвали изнутри — дерево оказалось расщеплено, как от мощного удара. Артём нашёл окно сбоку, где фанера отошла от рамы, оставив узкую щель. Он потянул за неё и сделал щель более широкой. Протиснувшись внутрь, учитель оказался в полной темноте.

Луч фонаря выхватил облупившиеся обои, горы мусора и старую мебель, покрытую серыми саванами паутины. Но внимание учителя привлекло не это. В центре комнаты, на покосившемся дубовом столе лежали стопки бумаги. Он подошел ближе, чувствуя, как бешено колотится сердце. Как и говорили дети, перед ним находились не просто обрывки газет, а тетради, исписанные мелким, неровным почерком, листы из журналов наблюдений, пожелтевшие от времени вырезки из газет разного периода. Артём осторожно коснулся верхнего листа. Бумага была сухой и ломкой, как кожа старика. Дрожащими пальцами он начал перебирать записи.

«1812 год. Офицер штаба. Сбился с пути. Дорога ведет в никуда. Снова вижу тот же дуб…»

«1943 год. Отряд не вернулся. В лесу слышны голоса тех, кто ушел еще до нас…»

«1975 год. Они называют это „петлей“. Я называю это тюрьмой…»

«1980 год. Мне кажется, я близок к разгадке. Но я почти стал частью города…»

Заметок было много — десятки, сотни. Кто-то собирал их годами, десятилетиями, пытаясь найти закономерность в этом безумии. Артём понял: это не просто мусор, а целый архив тех, кто пытался понять, как работает «воронка». Он видел похожие записи в архиве Евгения Ивановича. Выходит, учитель тоже проводил расследование…

Артём не стал читать всё здесь. Чувство чужого присутствия, тяжёлое и липкое, начало давить на затылок, и в следующее мгновение сильно разболелась голова. Казалось, стены дома прислушиваются к его дыханию. Артём быстро сгрёб все бумаги в свой рюкзак, стараясь не упустить ни одного листка. В какой-то момент ему показалось, что в углу комнаты, в глубокой тени, кто-то шевельнулся, но, направив туда фонарь, он увидел лишь пустой стул.

Выбравшись наружу, учитель, не оглядываясь, побежал домой, уже не обращая внимания на бьющуюся калитку. Заперев дверь на все замки, Артём вывалил содержимое рюкзака на кухонный стол. Под тусклым светом лампы он разложил бумаги. Страх сменился холодным, почти научным азартом. Он взял первый лист, исписанный чернилами, которые давно выцвели до бурого цвета.

«Зазоринский — это не точка, — гласила надпись на полях, сделанная тем же неровным почерком. — Это механизм. И у него есть шестеренки».

Артём сел на стул, пододвинул к себе стопку и начал читать. Ночь только начиналась, и теперь он знал: до рассвета он не сомкнет глаз. Он должен был понять, как остановить эту пленку, пока она не истлела вместе с ним.