Переполох за спиной Лисицына ни капли его не трогал. То, что произошло у кассы, для него оставалось обыденной мелочью. Какая-то хабалка дала пощёчину его матери, и то, что он пустил её на пепел, — это ещё великое милосердие. Окажись они в мире бессмертных, на утро вырезали бы весь её род до седьмого колена. Родители, дети, двоюродные дяди — под корень, таков закон. Посягнул на близких мастера — готовь гроб для всей семьи.
Лисицын искренне не понимал, в чём проблема. Если твоих родителей втаптывают в грязь, а ты утираешься и молчишь — на кой хрен ты вообще занимался культивацией пятьсот лет?
Он повернулся к родителям. Виктор Петрович и Елена Степановна стояли ни живы ни мертвы. Лица белые как полотно, взгляды остекленелые. Мать всё ещё сжимала пальцы сына, и её рука заметно подрагивала.
— Пойдёмте домой, — ровно произнёс Лисицын, словно только что просто выкинул мусор. — На работу больше не выходите. Денег хватит.
Купюры его давно не волновали. Любая безделушка из пространственного кольца могла кормить обывателя несколько жизней подряд. Выброси он на рынок один духовный камень или пилюлю — местные мастера глотки друг другу перегрызут.
Но сейчас было не до этого. Лисицын вскинул руку и щелкнул пальцами.
"Клик."
Едва слышный звук. И в ту же секунду у всех в супермаркете — на смартфонах, камер наблюдения, регистраторах — экраны разом погасли.
Народ уставился в гаджеты. Дисплеи ослепли, кнопки не отзывались. Кто-то пытался судорожно перезагрузить свой телефон, по десять раз давя на питание, но техника умерла наглухо. У парня с зеркальным фотоаппаратом видоискатель превратился в чёрную дыру, будто внутри выгорела вся матрица. Чипы, материнские платы, карты памяти — внутри приборов всё спеклось в труху. Ремонту не подлежит.
Лисицын опустил руку. Раскрыть себя он не боялся, да и на лишние уши ему было плевать. Но если видеозапись попадет на глаза той твари извне, она быстро сообразит, с кем имеет дело. Лишняя осторожность тут не помешает.
— Пойдёмте, — повторил он.
Елена Степановна заторможенно кивнула:
— Да… да, сейчас только сумку заберу.
Она наклонилась, забрала вещи из-под кассы. Отец немного пришёл в себя, обнял жену за плечи, и семейство неторопливо пошагало к выходу.
Толпа зевак расступалась, молча провожая их взглядами. Едва фигура парня скрылась за стеклянными дверями, кто-то в глубине зала судорожно и тяжело выдохнул:
— Х-х-ух…
Этот выдох сработал как фитиль. Супермаркет буквально взорвался.
— Мать твоя налимом! Что это вообще было?! — Парнишка с крашеными жёлтыми волосами с размаху сел на грязный кафель, выронив мертвый телефон. — Человек только что стоял! И нет его!
— Исчезла! Просто взяла и растаяла! Я ж прямо рядом стоял! — Мужик в клетчатой рубашке бледнел на глазах, губы у него тряслись. — Он просто глянул на неё! Один раз глянул — и кучка пепла!
— Мой телефон! Он сдох! — Школьница с рюкзаком почти плакала, тряся погасшим экраном. — Я же всё снимала! Он абсолютно новый был!
— Да у меня тоже не пашет!
— У меня камера за почти лям накрылась!
— Да хрен с твоей камерой! — рявкнул на него жёлтоволсый. — Ты пацана видел?! Это же монстр какой-то!
— Не демон, — тихо пробормотал из угла старик в роговых очках. Руки у него ходили ходуном. — Это… это культиватор. Из этих… бессмертных.
— Чего?! Какие бессмертные?! Из книжонок, что ли?!
Старик замялся, не зная, как объяснить очевидное. Все ведь читали эти сказки, да кто ж знал, что они по улицам ходят?
— Я же всё записал… — пробормотал какой-то парень и тут же скривился, глядя на омертвевший экран.
— Да толку от твоей записи, если всё сгорело!
— И слава богу! Я чуть в штаны не наложил, пока он тут стоял!
— А я знаю их! Они же из нашего дома, во втором подъезде живут!
— И бабы больше нет? Совсем?
— Совсем. Щепотка пыли осталась…
— Мама дорогая… Куда валить-то теперь?
— Так, тихо! Пошли отсюда нафиг, пока он не вернулся!
Слово "вернулся" подействовало как холодный душ. Народ рванул к выходу. Кто-то спотыкался на ровном месте, кто-то повис на плече товарища, едва волоча ноги. В углу кого-то тошнило у полок с крупами. В супермаркете начался полный хаос. Лишь спустя минут десять кто-то догадался вызвать полицию.
Да только что сделает полиция? Камеры сгорели, телефоны превратились в кирпичи, улика — только кучка пыли на полу да безумные глаза свидетелей, твердящих одно и то же:
— Он просто глянул… Один раз…
На улице темнело. Заходящее солнце красило асфальт в тёплый багровый цвет. Лисицын шёл чуть впереди, родители плелись сзади, всё ещё не чувствуя ног. Молчание затянулось на долгое время. Наконец Елена Степановна не выдержала.
— Сынок… — тихо, почти шёпотом позвала она, будто боясь испугать сына. — А что это… только что было?
Лисицын не обернулся:
— Культивация.
— Что… культивация?
— Ну да. Меня перенесло в другой мир. Провел там пятьсот лет, дослужился до пика уровня Сократа, — буднично пояснил он. — Проще говоря, стал тем, кого вы богами называете.
Супруги переглянулись. По отдельности слова казались знакомыми, но вместе складываться никак не хотели. Пятьсот лет? Уровень Сократа? Бог?
— А эта… женщина… — Виктор Петрович попытался собрать мысли в кучу. — Ты на неё только посмотрел, и она…
— Умерла, — отрезал Лисицын.
— Но как так-то?! — в голосе отца прорезались панические нотки. — Это же убийство! Это же по закону…
Лисицын остановился и повернулся к нему. Взгляд у парня был спокойным, но у Виктора Петровича от него всё равно спина покрылась липким потом.
— Пап. Она ударила маму.
Отец открыл рот, но слова застряли в горле. Елена Степановна вдруг всхлипнула. Не от боли в щеке, а от того, как именно сын это сказал. Фраза "она ударила маму" прозвучала с сухим, почти механическим спокойствием. Но за этим спокойствием проглядывала такая бездна, что матери стало страшно.
— Сынок… — Она сделала шаг и взяла его за руку. — Я в порядке, правда… Не надо так…
Она не знала, какие слова подобрать. В голове крутилась только одна мысль: сколько же ему пришлось пережить там, в чужом мире? Пятьсот лет. Совсем один. Да как же так, сынок?!
Лисицын глянул на её покрасневшие глаза и на секунду смягчился:
— Мам, всё нормально. Я самый сильный. Меня больше никто не обидит.
— Но нельзя же просто так людьми разбрасываться… — вытирала слёзы Елена Степановна. — Это же живая душа…
Лисицын вздохнул. Он понимал: родители — обычные люди из этого спокойного мира, им такой расклад в голову не лезет. Но менять свои привычки не собирался.
— Мам. В том мире, где я жил, за такое убивают сразу. Если тебя ударили, а ты утёрся — тебя просто сожрут. Я так жил пятьсот лет.
Елена Степановна только ртом воздух поймала.
— И вообще, — добавил Лисицын, снова поворачиваясь к дороге. — Она подняла на тебя руку. То, что я не истребил весь её род, — это с моей стороны жуткая благотворительность.
Родители так и застыли на тротуаре. Истребил весь род? За пощёчину? Для них это звучало как абсолютный бред из дикого кино. Но глядя в глаза сына, они понимали: он не шутит.
— Ладно, — махнул рукой Лисицын. — Пошли домой, мамуль, папуль. Есть охота — сил нет, состряпайте чего-нибудь.
Сделал пару шагов и замер:
— Ах да, про работу забудьте. Денег у меня — жопой ешь, так что с завтрашнего дня можете сидеть дома.
Елена Степановна с Виктором Петровичем переглянулись и молчком поплелись следом. В головах у обоих шумело, как в пустом ведерке на ветру. Сын-то их, оказывается, бог. И человека грохнул — глазом не моргнул. И сам говорит, что самый сильный на деревне. А ещё — спасибо ему огромное — пощадил весь род той скандальной бабы и не пустил всех на пепел. Каждая из этих новостей лупила по мозгам, как тяжелый обух, полностью выбивая способность соображать. Но они всё равно шли за ним. Сын же. Каким бы чудовищем ни вернулся, а всё родная кровь.
Дома Елена Степановна сразу юркнула на кухню. Взялась за привычное: помыть зелень, накрошить овощи, крутануть ручку плиты, плеснуть маслом на раскаленную сковороду. Руки делали всё сами, а мысли витали черт знает где. Виктор Петрович грузом осел на диван в гостиной и уставился в одну точку. Лисицын ушёл к себе, растянулся на кровати и прикрыл глаза. Из кухни доносилось аппетитное шкворчание. По коридору поплыл густой завлекательный запах жареного мяса. Обычный домашний вечер.
В начале седьмого мать позвала к столу. Накрыла сытно, по-нашему: миска сочной тушёной свинины с румяной корочкой, дышащие паром тушёные овощи и тарелка мичуринского супа с помидорами да яйцом. Точь-в-точь как у миллиона других семей по всей стране.
Лисицын уселся за стол, привычно подхватив палочки. Родители тоже взялись за приборы. Ели молча, уткнувшись в тарелки, — атмосфера стояла тяжелая, на семейную идиллию совсем не похожая. Зато еда оказалась — пальчики оближешь. Лисицын отправил в рот лоснящийся кусочек свинины и стал неторопливо жевать. Пятьсот лет. Пятьсот долгих лет он не пробовал ничего подобного.
И тут — бац, бац, бац!
Дробный, наглый стук в дверь. Виктор Петрович вздрогнул так, что чуть не выронил ложку. В глазах отца застыл дикий испуг.
Лисицын спокойно отложил вилку и поднялся:
— Я открою.
На пороге переминались двое. Первый — подтянутый мужик средних лет в строгом чёрном костюме, взгляд цепкий, явно ФСБшник. Второго Лисицын узнал сразу — его бывший одногрупник по имени Ванюха, он же физрук, пробивший потолок пика золотого кристалла. После провала в иной мир парень пристроился к приличной Секции и, похоже, неплохо там продвинулся.
Ванюха при виде Лисицына заметно смутился:
— Здорово, Ли. Меня Лада Вех прислала.
Лисицын молча смерил его тяжелым взглядом. Под этим взором Ванюха почувствовал себя не в своей тарелке, прокашлялся и выдавил:
— Ты это… опять человека завалил сегодня? В супермаркете?
— Угу, — кивнул Лисицын.
— М-да…
От такой наглой чистосердечности Ванюха аж поперхнулся, но быстро взял себя в руки:
— Качели, короче. Лада велела доставить тебя на суд. За всё, что ты тут в реале понаворотил, придётся держать ответ.
Лисицын хмыкнул, приподняв бровь:
— Быстро вы обернулись.
— Ну так труп же, не шутки, — хмыкнул в ответ Ванюха.
— И что? Сама прийти побоялась, тебя подослала?
— Да нет. Как ты утром свалил, Вех собрала закрытое совещание для тех, кто сидит на пике золотого кристалла. Решали, что делать с теми, кто в реале начинает мочить людей. Взять тебя за жабры только мы и можем. Если бы ты утром остановился, Лада бы всё замяла.
Он запнулся, глядя на Лисицына всё с большим сумбуром в душе:
— Но ты ж во вкус вошел, еще одну укатала. При куче народа! Теперь такой шум поднялся — замучаешься заминать.
Лисицын промолчал.
— Короче, по правилам ты обязан пройти с нами. На трибунал. Боюсь, в организацию тебя теперь хрен кто примет, — в голосе Ванюхи проскользнула фальшивая жалость, за которой отчетливо проглядывало мелкое злорадство. Ещё бы: власть только-только формируется, а тут одного из сильных публично выпорют и пустят по боку.
Лисицын посмотрел на него и вдруг усмехнулся. Усмешка была едва заметной, но Ванюху почему-то обдало морозцем от затылка до пят.
— Погоди секунду, — ровно сказал Лисицын и шагнул в глубину квартиры.
Ванюха с военным переглянулись, не понимая, что за маневры.
Через пару секунд Лисицын вернулся, держа в пальцах какую-то штуковину, и бездумно швырнул её Ванюхе:
— На, передай ей.
Ванюха ловко цапнул предмет, глянул вниз — и обомлел. Зрачки его сжались в точки.
На ладони лежала сапфировая бляха. Густо-синяя, сочная, с высеченной на лицевой стороне буквой "В" и мудреным гербом на обороте. Точная копия той, что Лисицын с утра бросил Ладе Вех.
Руки Ванюхи затряслись. Он поднял глаза на Лисицына, губы его задвигались, но изо рта вырвалось только сипение.
Лисицын опёрся плечом о дверной косяк, всё с тем же равнодушным видом:
— Чего застрял?
У Ванюхи в голове будто взрыв гремучего газа произошел. "Ли… у тебя их что, две?! Ты их где вообще взял, на оптовке закупил?!"
У ордена Вех всегда было ровно два патриарших жетона. И оба теперь, получается, прошли через руки этого парня?!
Ванюха сжал жетон, дыхание его стало частым и рваным. Ведь тот, кто держит в руках эту штуку, может приказывать любому члену ордена Вех. Любому! Даже самой Ладе.
Эта мысль скользнула в его разум, как скользкая ядовитая гадюка. Лада Вех… Он же сох по ней еще с девятого класса! Тогда он был обычным серым середнячком, физруком на подхвате, на которого никто не смотрел. А она — первая красавица школы, умница, недосягаемая звезда. Он мог только слюни пускать издалека.
Потом был провал, пятьсот лет каторжной пахоты в чужом мире. Он рвал жилы, рос от Основы до золотого кристалла, чтобы вернуться и встать с ней рядом с гордо поднятой головой! Вернулся — а она снова на недосягаемой высоте. Полушаг до перерождения! А он — всего лишь пик золотого кристалла. И вот сейчас…
Он посмотрел на ладонь. Ладони взмокли. С этой печатью он может заставить Ладу сделать всё, что угодно. Вообще всё. Горло пересохло. "Нет, не смей… Это же плашка Лисицына". Но темный шепоток в голове тут же возразил: "Так он же сам тебе её отдал! Значит, теперь она твоя!" "Не бреди, он сказал передать Ладе… А если… а если про это никто не узнает?"
Рука Ванюхи мелковато задрожала. В памяти всплыл спокойный, жуть какой ледяной взгляд Лисицына. Этот гад будто видит его насквозь и глубоко чихать хотел на всё вокруг.
Но с другой стороны… Лисицын же вроде только на ранней стадии золотого кристалла? А он, Ванюха, — на самом пике! Чего ему бояться?! Да даже если забыть про Ладу, такая вещь — это же нереальный ресурс! Отжать у ордена пару вагонов редких пилюль для прорыва на уровень младенца — и дело в шляпе! Дышать становилось всё тяжелее.
А что, если просто встать в позу и сказать, что бляха всегда была его? Лисицын отдал её без свидетелей. Мужичок в костюме — обычный сухарь, он в наших штуках ни бум-бум. А если станет мешаться — избавиться от него пара пустяков…
Ванюха сжал кулак так, что нефрит въелся в кожу. Он поднял глаза на Лисицына. Тот всё так же подпирал косяк и смотрел на него — с абсолютным, убойным пофигизмом. От этого взгляда у Ванюхи екнуло сердце, но маховик жадности уже закрутился. Была не была. Рискнем.
Ванюха повертел в пальцах густо-синюю сапфировую бляху. Лицо его на пару секунд перекосило, но он тут же взял себя в руки и растянул губы в самой елейной, фальшивой улыбке:
— Ну ты даёшь, Лисицын! Не сцы, братан!
Голос звучал сугубо по-дружески, без единой фальшивой ноты:
— Лично в руки Ладе передам. Одной макрухой больше, одной меньше — ей уже без разницы, она за тебя и так вписалась.
Он крепко, по-братски хлопнул Лисицына по плечу. Вылитый заботливый одногрупник, пришедший на выручку.
Лисицын смерил его ленивым взглядом, уголок его рта едва заметно дернулся:
— Ну ок. Сделай доброе дело.
— Да какое дело, бро! — Ванюха широко отмахнулся. — Мы ж свои люди, со школы друг друга знаем!
Он развернулся и вместе с усатым воякой шагнул в темнеющий пролёт подъезда. Лисицын остался подпирать дверной косяк, провожая их взглядом. Когда их шаги затихли на лестнице, мягкая ухмылка на его лице сменилась совсем другим выражением. В глазах проскользнуло нечто среднее между скучающим азартом и любопытством кота, наблюдающего за мышью, которая бежит прямо в мышеловку.
Ванюха шагал по вечерней улице. Сердце колотилось об рёбра, как бешеное, но на физиономии застыла полная безмятежность. Пятьсот лет в чужих мирах научили его держать лицо даже перед лицом расстрела.
— Товарищ, мы что, так всё и оставим? — тихо спросил идущий следом военный. — Это же человек погиб… Как-то не по закону.
Ванюха встал как вкопанный и резко повернулся:
— Ты хоть соображаешь, что это за хрень? — Он ткнул нефритовую плашку прямо вояке под нос.
Тот присмотрелся, покрутил головой:
— Понятия не имею. Железяка какая-то. Или камень.
Ванюха оскалился под жёлтым светом фонаря:
— Это родовой знак старших епископов ордена Вех. Понимаешь, о чём я? Три мастера уровня Сократа в роду! Тот, кто держит эту штуку, может заставить любого из них делать всё, что захочет.
Армеец выпал в осадок:
— В смысле… вообще всё?
— В прямом, — процедил Ванюха. — Хоть замуж за меня иди, хоть на коленях ползай. Теперь въехал? С этой хреновиной в кармане Лисицыну не то что за один труп — за сотню ничего не будет. Понял теперь?
Военный тяжело сглотнул, но спорить не стал.
— Ладно, двигаем дальше, — буркнул Ванюха и засунул знак в глубокий карман.
Они миновали пару кварталов и своротили к небольшому скверу. Фонари здесь не горели, между деревьями стояла непроглядная темень.
Ванюха внезапно замер:
— Слушай, а тебя как звать-то?
Военный удивленно хлопнул глазами:
— Меня? Да я…
Договорить он не успел. Пальцы Ванюхи уже мертвой хваткой вцепились ему в кадык.
— А, пофиг, — зевнул Ванюха. — Не принципиально.
Мужик вытаращил глаза, судорожно дернулся, но против убойной силы пика золотого кристалла он был просто куском мяса.
— За… зачем… — выдохнул он.
Ванюха даже отвечать не стал. Слегка сжал пальцы.
"Хрусть."
Очень сухой, короткий звук. ФСБшник кулем свалился на пожухлую траву, уставившись застывшими глазами в тёмное небо. Ванюха оглядел труп без единой эмоции, достал из рукава небольшое заклинание-огнемет и пустил на тело струйку белого пламени. Секунда — и на траве осталась лишь горстка серой пыли. Всё было проделано на автопилоте, сноровисто и привычно. Да и с чего бы иначе? Пятьсот лет каторги. Из простого школьного физрука в топ-мастера золотого кристалла просто так не выбиваются — тут без гнили и крови никак.
Ещё в самом начале, когда его выбросило в ином мире, он попал в настоящую клоаку — Секцию извращенцев под названием "Кровавый Оскал". Никаких законов, никакого милосердия, чистый дарвинизм. В первый же день он видел, как старший ученик забил до смерти новичка просто за то, что тот косо посмотрел на его пилюли. Наставник прошел мимо и лишь хмыкнул: "Правильно, мусор должен дохнуть".
Вот там Ванюха и прошёл свои главные университеты. Научился улыбаться в глаза, лебезить перед сильными и совать нож в спину тем, кто расслабился. За три года пути от шестёрки на посылках до внутреннего ученика он отправил на тот свет семнадцать человек. Кто-то стоял на дороге, кто-то хотел сделать из него ручную собачку, а кто-то просто показался слишком слабым. Он каждого провожал на тот свет с самой душевной улыбкой.
Потом, конечно же, переметнулся к традиционалистам. Не потому что совесть проснулась — просто ресурсов у них было больше. Ещё три сотни лет пахоты — и вот он на вершине золотого кристалла. За это время трупов за ним скопилось — не пересчитать. Враги, союзники, благодетели, кореша… Когда на кону стояла выгода, рука у него не дрогала никогда. Поэтому завалить обычного смертного мужика для него было все равно что муху прихлопнуть.
Отряхнув ладони, Ванюха развернулся и медленно побрёл назад к дому Лисицыных. Шёл и смаковал мысли.
Лисицын… Неприметный парень из параллельного класса. В школе он на таких даже не смотрел. Ну и что, что учился на пятерки? Ну и что, что девки на него западали? Кому это нужно? Думал, после провала всё изменится. Он рвал жилы в элитной Секции, стал элитой, на которую все снизу-вверх смотрят! Думал — всё, обскакал он этого чистоплюя.
А сегодня этот "неприметный" вытаскивает из кармана сразу два жетона ордена Вех. ДВА! Мечту всей его жизни!
Ванюха сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. За какие такие заслуги?! Почему этот хрен получил всё на халяву, а он пятьсот лет грыз землю и всё равно остался ни с чем?! Но ничего. Ванюха глубоко вдохнул, сбивая злость.
Лисицын — всего лишь на ранней стадии золотого кристалла. А он, — на самом пике! Разница в уровнях — это пропасть. К тому же этот идиотик даже не подозревает, что за ним уже пришли. Сидит сейчас, наверное, ужинает с мамочкой и понятия не имеет, что его ждёт.
Ванюха нащупал в кармане знак, и губы его расплылись в хищном оскале. Порешит Лисицына — и эта территория его, и жетон его, и Лада будет шелковой. От этих мыслей аж дыхание перехватило. Он прибавил шаг. Пересёк одну улицу, другую.
Пришёл. Старая хрущёвка, свет горит на шестом этаже. Ванюха постонал внизу, поглазел на окна, а потом тихо, как тень, скользнул в подъезд. Скрыть ауру для мастера его уровня — раз плюнуть, обыватели даже сквозняка не почувствуют. На шестом этаже он прижался ухом к двери. Изнутри доносился бубнёж телевизора и звон посуды. Родители еще не легли.
Он нахмурился. При свидетелях мочить незачем, лишний шум. Ничего, подождём. Пятьсот лет ждал — пару часов как-нибудь потерпит. Отмазку он уже придумал идеальную: пришли с военным брать преступника, Лисицын оказал сопротивление, убил сопровождающего, а он, проявил героизм и ликвидировал ликвидатора на месте. Комар носа не подточит!
Он уселся в тёмном углу на межэтажной площадке, скрестил ноги и прикрыл глаза. Время потянулось кисель за киселем. В окнах дома по очереди гас свет. Наконец за дверью всё затихло — старики ушли спать. Ванюха открыл глаза и поднялся. Подойдя к замку, он приложил ладонь и пустил тонкую струйку энергии.
"Щёлк."
Замочек тихонько отпружинил. Он аккуратно отжал дверь и скользнул в прихожую. В квартире стояла полутьма, только лунный свет полосами падал на линолеум. Сориентировался: комната Лисицына — слева. Пальцы уже наливались убойной силой. Один удар. Всего один точный удар в затылок — и готово. Ранняя стадия золотого кристалла даже среагировать не успеет. Он подкрался к двери, набрал в грудь воздуха и…
— О, пришёл?
Голос раздался прямо за спиной. Ванюха одеревенел. Резко развернулся на пятках. В центре гостиной, прямо в ярком лунном пятне, стоял Лисицын. В руке — стакан воды, из которого он неторопливо отхлебывал. Заметив, что тот обернулся, он даже приветливо качнул стаканом:
— Будешь? А то бежал, небось, торопился, упрел весь.
Зрачки Ванюхи расширились до предела, мозги заклинило намертво. "Ты… ты чего тут стоишь?!"
— Да ты не стой на пороге, заходи, присаживайся, — Лисицын вальяжно прошёл к дивану, уселся и закинул ногу на ногу.
Тот замер посреди комнаты, чувствуя, как по спине струйками течёт холодный пот. До него вдруг начало доходить… Кажется, он где-то очень сильно просчитался. Наглухо.