АКТ III: БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕГЛАВА 39: ГРАНИЦА СНЕГА И ПЕПЛА

Европейский Театр Военных Действий

Франция, трасса А6, юго-восточное направление

2029 год

Двухцилиндровый двухтактный двигатель кустарного снегохода ревел с надрывом больного животного, кашляющего кровью. Лишенный глушителя, он выбрасывал в свинцовое небо порции густого, едкого сизого дыма, который мгновенно сдувался шквальным встречным ветром.

Вибрация от мотора была чудовищной. Она проникала сквозь тонкое, промерзшее дермантиновое сиденье, передавалась по костям позвоночника и отдавалась тупой, непрерывной болью в основании черепа. Но для двух людей, мчащихся сквозь мрак по заваленной остовами машин трассе А6, эта вибрация была единственным доказательством того, что они всё еще живы.

Эш вел снегоход одной правой рукой.

Это было упражнение, выходящее за рамки человеческих возможностей. Тяжелая, бронированная листами кевлара и рифленого алюминия машина весила больше трехсот килограммов. Гусеничные траки, вгрызаясь в вязкую смесь радиоактивного пепла и грязи, постоянно норовили сорваться в занос на неровностях разбитого асфальта. Чтобы удержать руль, Эшу приходилось использовать не только силу уцелевшей руки, но и всю массу своего измученного тела. Он наваливался грудью на рулевую колонку, компенсируя отсутствие левой руки, упираясь коленями в металлические борта.

Его левое плечо представляло собой источник сюрреалистического, леденящего кошмара.

Плазма Инквизитора отсекла конечность чисто, мгновенно прижегши ткани до состояния черного, блестящего угля. Физической боли от самой раны почти не было — нервные окончания испарились в тысячеградусном огне. Но фантомный синдром, усугубленный истощением, сводил с ума. Мозг Эша, еще не успевший переписать нейронные карты, упрямо посылал сигналы в пустоту. Эш чувствовал, как ветер якобы обдувает его отсутствующие пальцы; он чувствовал несуществующее напряжение в запястье, когда снегоход подбрасывало на кочках. Каждый раз, когда машина кренилась влево, он рефлекторно пытался выставить левую руку для упора — его плечо дергалось, встречая лишь пустоту, и Эш едва не срывался с сиденья, чудом восстанавливая баланс в последнюю долю секунды.

Позади него, намертво вцепившись в его куртку, сидела Элоди.

Девушка превратилась в безвольный, окоченевший груз. Она уткнулась лицом в спину командира, прячась от режущего, как бритва, ледяного ветра. Ее легкие, одно из которых было повреждено когтями терминатора на вершине Эйфелевой башни, работали с надрывным, влажным свистом. Полимерный гидрогель, залитый в рану, на морозе задубел окончательно. Теперь он ощущался не как лекарство, а как вбитый между ребер кусок твердого пластика, стягивающий кожу при каждом вздохе.

Рюкзак с титановым диском давил на ее плечи свинцовой тяжестью. В этом куске металла, спасшем ей жизнь, были заключены чертежи Машины Времени. Причина, по которой Маркус и Берг остались лежать в пепле Парижа. Причина, по которой они сейчас мчались в ледяную неизвестность.

— Держись! — прохрипел Эш, резко выворачивая руль вправо.

Снегоход с лязгом и снопом искр проскользил гусеницами по оголенному бетону, огибая нагромождение перевернутых, сгоревших бензовозов.

Они уходили всё дальше на юго-восток. Пылающее марево Парижа, освещавшее горизонт за их спинами багровым, адским светом, постепенно начало тускнеть, пока не превратилось в слабое, далекое зарево, а затем и вовсе растворилось в плотной мгле ядерной зимы.

Вместе с заревом уходило и тепло.

Тепловые выбросы гигантских плавильных печей Скайнета больше не согревали атмосферу. Им на смену пришел абсолютный, первобытный космический холод.

Дорога неумолимо забирала вверх. Рельеф менялся. Бесконечные, ровные пустоши центральной Франции начали вспучиваться холмами. Они входили в предгорья Юры — горного массива, являющегося естественным барьером перед колоссальной стеной Швейцарских Альп.

С изменением высоты начал меняться и сам мир вокруг них.

Сначала это было едва заметно. Пепел, устилавший землю толстым, ровным серым ковром на протяжении сотен километров, начал менять консистенцию. Он больше не разлетался сухим облаком из-под гусениц. Он стал влажным, тяжелым.

Эш, щурясь сквозь слезящиеся от ветра глаза, смотрел на обочины.

Серый цвет постепенно разбавлялся грязными, черно-белыми проплешинами. Радиоактивный шлак смешивался со снегом. Сначала это была просто слякоть — отвратительная, химическая жижа, напоминающая разлагающуюся плоть земли. Снегоход вяз в ней, двигатель ревел громче, пытаясь провернуть забитые тяжелой грязью траки.

Но чем выше они поднимались, тем холоднее становился воздух, и тем чище становился покров.

Грязь замерзла, превратившись в монолитные, изломанные торосы грязного льда. А затем с неба посыпалось.

Это не был привычный, сухой и колючий пепел. Это были крупные, тяжелые белые хлопья.

Снег. Настоящий, замерзший водяной пар.

Он падал густо, безмолвно, застилая разбитый асфальт магистрали сплошным, ослепительным ковром. Для глаз, привыкших к тридцати годам темно-серого, черного и багрового мрака, этот белый цвет был почти невыносим. Он резал сетчатку даже в тусклом, рассеянном свете пасмурного дня.

Граница была пройдена. Пепельный фронт остался позади. Они вступили во владения Белого Безмолвия.

Температура рухнула за критическую отметку.

Бортовой термометр снегохода давно разбился, но Эш, выживавший в разрушенной Европе годами, мог определить температуру по физиологии собственного тела. Когда замерзает влага в ноздрях при каждом вдохе — это минус десять. Когда пальцы перестают сгибаться даже в перчатках — это минус двадцать.

Сейчас воздух обжигал легкие так, словно Эш глотал жидкий азот. Кожа на лице стянулась, ресницы склеились в сплошную ледяную корку. Это было ниже минус тридцати градусов. Ураганный встречный ветер опускал эффективную температуру еще ниже.

Элоди за его спиной перестала дрожать.

Это был самый страшный признак. Когда организм истощает все запасы гликогена для генерации тепла посредством мышечного тремора, он просто сдается. Кровь отливает от конечностей, концентрируясь в ядре тела, чтобы поддержать работу сердца и мозга. Наступает апатия. Сладкая, коварная сонливость, в которой смерть приходит мягко и незаметно, укутывая жертву ложным чувством тепла.

— Элоди! — Эш ударил здоровым локтем назад, попав ей в ребра. Девушка слабо, едва слышно застонала. — Не спи! Слышишь меня?! Открой глаза!

— Я… я не сплю… — ее голос был тише шелеста снежинок. Слова сливались воедино. — Эш… мне тепло… всё хорошо.

— Это гипотермия, черт бы тебя побрал! — закричал командир.

Он попытался прибавить газу, чтобы быстрее добраться до какого-нибудь укрытия — тоннеля, старой заправки, брошенного дома. Но поворотная ручка акселератора поддалась с тяжелым, вязким сопротивлением.

Снегоход начал сдавать.

Техника Сопротивления, собранная из говна и палок, была надежной, но законы термодинамики неумолимы. Смесь керосина и спирта, плескавшаяся на самом дне бака, густела. Влага, скопившаяся в карбюраторе за месяцы простоя, кристаллизовалась, забивая жиклеры льдом.

Звук мотора изменился. Ровный, агрессивный рык сменился прерывистым, булькающим кашлем.

Брр-пхх… Брр-пхх…

Снегоход дернулся, скорость упала. Гусеницы с трудом перемалывали стремительно растущий слой чистого, сухого снега.

Эш сжал руль так, что заныли кости запястья. Он понимал, что происходит. Бак был практически пуст еще тогда, когда они нашли машину под Парижем. Чудо, что они вообще проехали эти тридцать или сорок километров. Машина отдала им всё, что могла. Она вытащила их из радиуса поражения патрулей, подарила фору во времени, но ее ресурс был исчерпан.

БАХ.

Громкий хлопок выстрела из выхлопной трубы разорвал белую тишину. Из трубы вырвался последний клуб черного дыма.

Двигатель издал жалобный, металлический стон. Поршни провернулись в цилиндрах в последний раз, скрежеща загустевшим маслом, и остановились.

Тишина, обрушившаяся на них, была абсолютной. Оглушительной.

Снегоход по инерции проскользил по глубокому снегу еще метров десять, замедляясь, пока не остановился окончательно, мягко ткнувшись погнутым кенгурятником в занесенный снегом остов старого седана на обочине.

Они стояли посреди бескрайней, ослепительно белой равнины, плавно переходящей в подножия гор. Ни звука. Ни движения. Только густые хлопья снега, засыпающие их следы.

Эш сидел неподвижно. Он по инерции, большим пальцем окоченевшей правой руки, нажал на кнопку стартера.

Ничего. Даже реле не щелкнуло. Аккумулятор был мертв, замерзнув в ледяной монолит. Железный зверь испустил дух.

Эш медленно опустил голову на руль. Ему хотелось завыть. Ему хотелось бить здоровой рукой по этому куску холодного металла, пока не сломаются кости. Этот снегоход был их последней связью со скоростью, последним шансом обогнать время и Смерть, идущую по пятам. Теперь этот шанс был равен нулю. От Альп их отделяли еще сотни километров. Пешком. По глубокому снегу. В мороз.

Но командир «Вангарда» не позволил отчаянию завладеть им. Ненависть была надежнее.

Он с трудом перекинул негнущуюся ногу через сиденье и спрыгнул на землю.

Снег предательски скрипнул и провалился. Эш ушел в белый покров выше колена. Холод мгновенно впился в икры сквозь армейские штаны. Идти по такому снегу без снегоступов означало тратить в пять раз больше энергии на каждый шаг. Энергии, которой у них не было.

Он обошел снегоход и посмотрел на Элоди.

Девушка осталась сидеть на пассажирском месте. Она даже не шелохнулась, когда мотор заглох. Ее голова была запрокинута назад, глаза закрыты. Снег ровным слоем покрывал ее плечи и шапку.

— Элоди, — Эш подошел к ней вплотную. Он схватил ее за плечо и с силой встряхнул. — Спускайся. Приехали.

Она не открыла глаз. Ее губы едва заметно шевельнулись, выдавив тихое, сонное бормотание:

— Оставь… пожалуйста. Я просто посплю… пять минут.

Эш знал, что эти пять минут станут вечностью. Он не стал уговаривать. Он не стал приводить аргументы. Времени на психологию не осталось.

Командир засунул свою здоровую правую руку под ее мышку, навалился грудью и одним грубым, жестоким рывком стащил ее со снегохода.

Девушка с глухим вскриком рухнула в глубокий снег. Удар и ледяной холод, проникший за воротник, мгновенно вырвали ее из сладкой гипотермической комы. Глаза Элоди распахнулись. В них плескался ужас, боль и непонимание.

Она попыталась сесть, барахтаясь в сугробе. Гидрогель на боку предательски хрустнул.

— За что?! — крикнула она, кашляя. — Эш, мы же ехали! Почему мы остановились?!

— Топливо кончилось, связист, — Эш стоял над ней, возвышаясь на фоне белого безмолвия. Его лицо, наполовину покрытое льдом, было бесстрастным. — Карета превратилась в тыкву. Дальше пешком.

Элоди посмотрела на мертвый снегоход, затем на бесконечную, уходящую в серые облака снежную равнину. Горы впереди казались неприступной, непреодолимой стеной.

Она осознала весь масштаб их катастрофы.

У них не было палатки. У них не было обогревателя — химическая туба осталась на дне Ла-Манша. У них не было еды и воды. У них был только один шестизарядный револьвер. И они находились посреди ледяной пустыни, где температура убьет их быстрее, чем любой патруль Т-600.

— Пешком… — прошептала она, и по ее грязным щекам покатились слезы. — Мы не дойдем, Эш. Ты сам это знаешь. Мы не дойдем даже до подножия. Мы замерзнем здесь.

Девушка закрыла лицо руками. Ее воля, выкованная в катакомбах Парижа, наконец-то дала трещину перед лицом абсолютной, безразличной мощи природы. Скайнет был врагом, которого можно было ненавидеть. Снег ненавидеть было бессмысленно. Он просто поглощал тепло.

Эш опустился перед ней на колени прямо в сугроб. Он не стал кричать. Он не стал бить ее.

Он протянул свою правую, покрытую запекшейся кровью и грязью руку, и намертво вцепился в лямку ее рюкзака.

— Слушай меня, — голос Эша был тихим, но в нем вибрировала такая концентрированная, фанатичная воля, что снежинки, казалось, таяли, не долетая до его губ. — Там, внизу, в Париже, Инквизитор пробил тебе грудь. Он сломал тебе ребра. Ты умирала на ледяном полу. Берг бросился на него с куском трубы, зная, что умрет. Он взорвал себя, чтобы эта тварь не добралась до тебя. Маркус позволил расстрелять себя в соборе, чтобы мы ушли.

Эш наклонился ближе, его серые, запавшие глаза смотрели прямо в ее душу.

— Они все умерли не для того, чтобы ты замерзла в сугробе, жалея себя.

Элоди всхлипнула. Слова командира резали по живому, вскрывая свежие раны потери.

— Ты несешь этот диск, — Эш дернул за лямку рюкзака. — Это не просто кусок титана, Элоди. Это кровь генерала Хэйса. Это жизнь Берга. Это жизнь Кирана. Это жизни миллионов тех, кого Скайнет хочет стереть из времени. Ты — их гробница. И пока ты идешь, они живы. Как только ты ляжешь и закроешь глаза — ты убьешь их всех во второй раз. Окончательно.

Он отпустил ее рюкзак и тяжело поднялся на ноги.

— Я не позволю тебе это сделать, — Эш отвернулся и посмотрел на восток. — Мы не останавливаемся. Мы не спим. Если ты упадешь, я потащу тебя за волосы. Если у тебя откажут ноги, ты будешь ползти на руках. Но мы дойдем до этой проклятой горы.

Элоди смотрела на спину командира. На пустой, болтающийся рукав его куртки, пропитанный черной кровью. Этот человек потерял руку, сгорал от инфекции, не спал трое суток, но внутри него горел огонь, который был горячее плазмы. Огонь абсолютной, всепоглощающей ответственности.

Она вытерла слезы заледенелым рукавом. Девушка стиснула зубы, перевернулась на четвереньки и, опираясь о занесенный снегом капот мертвой машины, с мучительным стоном поднялась на ноги.

— Веди, командир, — прохрипела она.

Эш не ответил. Он просто шагнул вперед, пробивая своим телом глубокий снег.

Он стал ледоколом. Он поднимал ногу высоко, вдавливал ее в сугроб, переносил вес, ломал наст и делал следующий шаг. За ним оставалась глубокая траншея.

Элоди шла след в след, ступая в пробитые им ямы. Это экономило ее силы, но Эш тратил их в двойном объеме.

Они оставили мертвый снегоход позади, как памятник своей последней надежде на легкость.

Впереди лежала бесконечная, ослепительно белая пустыня. Дорога А6 давно исчезла под многометровым слоем снега. Они ориентировались только по гигантским, почерневшим остовам опор высоковольтных линий электропередач, которые уходили вдаль, указывая направление к горам.

Ветер не стихал. Он гнал по насту поземку, заметая их следы почти мгновенно.

Прошел час. Затем второй.

Мир сузился до размеров одного шага. Поднять ногу. Опустить. Сделать вдох. Выдохнуть облачко пара. Не думать о боли в боку. Не думать об отсутствующей руке. Не думать о Берге. Только шаг.

Эш начал проваливаться в галлюцинации всё чаще. Белизна снега вызывала сенсорную депривацию. Ему казалось, что он идет по облакам. Иногда впереди, сквозь метель, ему мерещились силуэты высоких людей в белых маскхалатах. Он моргал, и они исчезали, превращаясь в обледенелые стволы мертвых деревьев.

Инфекция в его теле, временно замороженная шоком, начала адаптироваться. Яд сепсиса медленно, но верно отключал органы. Эш чувствовал тошноту, но рвать было нечем. Его губы потрескались так, что он чувствовал вкус собственной крови.

— Эш… — голос Элоди сзади прозвучал как из другой вселенной.

Он с трудом остановился, обернувшись.

Девушка стояла, указывая рукой дрожащей рукой вперед.

— Посмотри… там…

Эш прищурился, пытаясь сфокусировать воспаленный взгляд сквозь пелену падающего снега.

В полукилометре впереди, там, где должна была быть плоская равнина, снежный пейзаж прерывался странной, темной аномалией.

Это было огромное, идеально ровное, плоское пространство. Снег не задерживался на нем, сдуваемый ветром, обнажая гладкую, темно-синюю, почти черную поверхность.

— Лед… — прохрипел Эш. — Это озеро. Замерзшее озеро.

Они вышли к озеру Лак-де-Шален, одному из крупных водоемов в предгорьях Юры.

Но поразило их не само озеро.

Вся поверхность этого гигантского, черного ледяного зеркала была усеяна колоссальными, гротескными формами. Десятки, если не сотни огромных металлических объектов были вморожены в лед. Они торчали под разными углами, напоминая кладбище гигантских доисторических насекомых. Искореженный гиперсплав, разорванные турбины, разбитые оптические визоры.

— Что это? — прошептала Элоди, делая шаг к берегу.

Эш смотрел на мертвые машины, и в его мозгу начала складываться картина.

Это были Летающие Охотники. HK-Aerials. Эскадрильи тяжелой авиации Скайнета.

— Они упали, — Эш слабо, жутко усмехнулся. — Помнишь, что ты сделала на башне в Париже? Когда ты вырвала кабели из генератора помех.

Элоди кивнула, не понимая.

— Ты не просто отключила глушилку. Ты вызвала каскадное короткое замыкание в их локальной сети, — Эш смотрел на вмерзшие в лед турбины. — Электромагнитный импульс ударил по всем машинам в этом квадрате. Охотники, которые летели здесь… их системы управления полетом просто перезагрузились в воздухе. Они потеряли тягу на несколько секунд.

Многотонные машины, не обладающие аэродинамикой планера, без тяги плазменных турбин превращались в падающие кирпичи. Они рухнули с небес прямо на тонкий осенний лед озера, проломили его своей массой и ушли на дно. Затем ударили морозы ядерной зимы, и вода снова замерзла, намертво сковав металлические туши во льду.

Они стояли на берегу Кладбища Гигантов. Монумента, воздвигнутого случайностью и одним движением руки хрупкой девушки-связиста.

— Нам нужно перейти на ту сторону, — Эш указал на противоположный берег, который едва угадывался в метели. — Идти по льду будет легче, чем по глубокому снегу. Это сэкономит нам силы.

Он шагнул на черный, прозрачный лед.

Под его ботинками скрипнула морозная крошка. Лед был толстым, надежным, промерзшим на метры вглубь.

Они пошли между вмороженными остовами Охотников.

Это было жуткое, сюрреалистическое зрелище. Машины, вселявшие ужас с небес, теперь были беспомощны. Они проходили в метре от огромных, мертвых красных прожекторов, наполовину скрытых под толщей прозрачного льда. Внутри покореженных кабин можно было разглядеть переплетения кабелей и пустые глазницы сенсоров.

Небо отражалось в черном льду, создавая иллюзию, что они идут по воздуху среди павших ангелов Скайнета.

Элоди смотрела на мертвые машины, и в ее груди шевельнулось странное чувство. Чувство, что враг не всемогущ. Что даже эти титаны из гиперсплава подвержены законам физики и случайности.

Внезапно Эш, шедший впереди, остановился так резко, словно врезался в невидимую стену.

Он не издал ни звука. Он просто замер, глядя прямо перед собой.

Элоди подошла к нему, обходя вмерзшее в лед крыло Охотника, и проследила за его взглядом.

В пятидесяти метрах впереди, сквозь пелену снега, вырисовывались силуэты.

Они стояли на льду, образуя полукруг, перекрывая им путь к противоположному берегу.

Это были терминаторы.

Но это не были привычные, ржавые и громоздкие Т-600. И не хромированные инфильтраторы.

Эти машины были выкрашены в ослепительно-белый, матовый цвет, идеально сливающийся со снежной пустыней. Их пропорции были тоньше, движения — более плавными. На их спинах не было тяжелых коробов с патронами. В руках они держали длинные, обтекаемые плазменные винтовки белого цвета.

Скайнет адаптировался к климату Альп. Это был специализированный, зимний патруль. Белые призраки.

Шесть машин. Шесть идеально замаскированных убийц, которые ждали их на мертвой границе снега и льда.

Красные визоры вспыхнули сквозь метель, скрестившись на фигурах Эша и Элоди.

Исход из огня был завершен. Но Белое Безмолвие оказалось еще более смертоносным. У них не было оружия, у них не было укрытий. Только открытый лед и шесть плазменных винтовок, нацеленных им в грудь.