АКТ II: ГОРОД КОСТЕЙГЛАВА 30: КРЫШИ ПАРИЖА (ОСТРОВОК ПОКОЯ)

Европейский Театр Военных Действий

Франция, Париж, Второй ярус Эйфелевой башни

2029 год

Ржавчина и морозный иней пронзительно заскрежетали, когда Берг, навалившись всем своим колоссальным весом, выбил тяжелую стальную дверь технического шлюза.

Дверь с грохотом откинулась внутрь, и отряд «Вангард» ввалился в спасительный полумрак. Снаружи, за многометровым слоем гиперсплава, остался завывающий, пропитанный токсичным пеплом и радиацией ветер. Внутри их встретила мертвая, замороженная тишина.

Они находились на высоте ста пятнадцати метров над пылающим индустриальным адом Парижа.

Эш перекатился по полу и тяжело привалился спиной к стене. Его дыхание было прерывистым, коротким, со свистом вырывающимся из обожженных легких. Он поднял взгляд и сквозь пелену лихорадки попытался сфокусироваться на месте, в котором они оказались.

Это был не технический отсек Скайнета. Машины возвели свою броню и серверные стойки вокруг оригинальной конструкции башни, поглотив то, что находилось внутри. А внутри, законсервированный холодом и временем, покоился призрак роскоши мертвого мира.

Когда-то это был знаменитый ресторан «Жюль Верн» — изысканный пентхаус в небе Парижа, куда пускали только сильных мира сего. Теперь это был промороженный склеп. Огромные панорамные окна были выбиты взрывными волнами тридцать лет назад, но Скайнет заварил их снаружи стальными щитами, сквозь щели в которых пробивались лишь тонкие, багрово-фиолетовые лучи света от плазменных печей внизу.

Под ногами хрустел истлевший, превратившийся в ледяную корку ворс дорогих ковров. В центре зала, покрытый толстым слоем белого инея, стоял покосившийся рояль. С потолка свисали остатки хрустальной люстры — хрусталики тихо, мелодично звенели, вибрируя в такт работе колоссальных реакторов башни, расположенных где-то внизу. Это был гротескный, сюрреалистический контраст: мертвая элегантность человечества внутри безжалостного механического левиафана.

— Чисто, — прохрипел Берг, тяжело опускаясь на раскуроченный, покрытый льдом бархатный диван. Гигант откинул голову назад, его лицо блестело от пота, несмотря на отрицательную температуру. — Десять минут, командир. Если мы не остановимся, у меня разорвется сердце.

Эш хотел ответить, отдать приказ проверить выходы, но слова застряли в горле.

Его тело окончательно вышло из-под контроля. Сепсис от раздробленной левой руки, не встречая сопротивления истощенного иммунитета, захватил кровеносную систему. Сердце Эша колотилось с частотой сто сорок ударов в минуту. Температура перевалила за сорок градусов. Окружающий холодный воздух казался ему кипятком, а собственная кожа — раскаленным металлом.

Он медленно сполз по стене, пока не оказался сидящим на ледяном полу. Его правая рука безвольно упала на колени. Винтовка с глухим стуком откатилась в сторону.

— Эш! — Элоди мгновенно оказалась рядом.

Девушка упала на колени, стягивая с рук грязные перчатки. Ее пальцы коснулись его лба, и она испуганно отдернула их.

— Боже, ты горишь… — прошептала она, лихорадочно роясь в пустой аптечке Оксаны, которую Берг сохранил на поясе. Там ничего не было. Ни гидрогеля, ни антибиотиков. — Берг! Он уходит!

— Оставь, мышка, — голос гиганта из темноты прозвучал тяжело и глухо. Берг понимал физиологию смерти лучше любого врача. — Ты ничем ему не поможешь. Инфекция в крови. Ему нужна хирургия и литры пенициллина, а у нас только ржавчина и лед.

Берг засунул руку во внутренний карман своей куртки и достал небольшой, смятый брикет. Это был армейский сухпаек, перемазанный грязью и замерзший до состояния камня. Последний на троих.

Гигант аккуратно, стараясь не сломать, разломил его пополам. Он протянул большую часть Элоди.

— Ешь. Углеводы дадут тепло.

Элоди посмотрела на еду, затем на командира, чьи глаза медленно закрывались.

Она взяла паек, но не стала есть. Девушка отломила крошечный кусочек, разжевала его до состояния кашицы и, наклонившись к Эшу, попыталась вложить ему в рот.

Но Эш ее уже не чувствовал.

Реальность вокруг командира «Вангарда» начала истончаться, плавиться и течь. Звон хрустальной люстры превратился в оглушительный, чистый звон старой музыкальной шкатулки.

Сквозь багровые волны лихорадочного бреда Эш открыл глаза.

Ресторан изменился. Лед на рояле растаял. Воздух стал теплым, почти уютным. А главное — они больше не были одни.

Прямо перед ним, на замерзшем бархатном диване рядом с Элоди, сидела Хлоя.

Немая девочка, чей хребет был сломан Инквизитором в катакомбах Парижа, выглядела живой и невредимой. С ее светлых волос исчезла костяная пыль. Она смотрела на Элоди своими огромными, спокойными глазами и медленно, плавно двигала руками, складывая пальцы в жесты французского языка глухонемых.

Элоди (в галлюцинации Эша) улыбалась, глядя на ее руки.

«Смотри, — показывали тонкие пальцы Хлои. — Если потереть этот снег в руках, он становится водой. Вода — это жизнь. Внизу, в тоннелях, не было снега. Только мертвая пыль. А здесь, высоко в небе, всё еще есть жизнь».

Эш завороженно смотрел на этот фантомный диалог. Его воспаленный мозг, отчаянно пытающийся защититься от надвигающейся смерти, возвращал ему тех, кого он не смог спасти. Выстраивал идеальный, невозможный островок покоя в самом центре вражеского улья.

Раздался тяжелый, металлический скрежет.

Из глубокой тени за роялем шагнул он.

Маркус.

Терминатор Т-720, чьи останки они оставили на растерзание машинам на нижнем ярусе костниц. Его эндоскелет в галлюцинации был целым, отполированным до блеска, а силиконовое лицо не несло на себе следов ожогов. Его янтарные визоры мягко светились в полумраке.

Машина остановилась у панорамного окна, глядя на то, как Элоди в реальности протягивает остатки своего пайка Бергу, отказываясь есть сама.

— Логический парадокс, — голос Маркуса прозвучал в голове Эша кристально чисто, без статических помех. — Биологические единицы функционируют в условиях абсолютного дефицита калорий. Выживание особи зависит от максимизации потребляемой энергии. Однако единица «Элоди» добровольно передает энергоресурс единице «Берг». Биологическая целесообразность данного действия равна нулю.

Эш, всё еще сидя на полу в своем бреду, посмотрел на киборга. Он не мог пошевелить губами, но его мысли формировались четко.

«Это называется надежда, Маркус», — ответил Эш в своем сознании.

Машина медленно повернула к нему свою идеальную, жуткую голову.

— Определение «Надежда». Иррациональная вера в положительный исход события, вероятность которого математически стремится к нулю, — Маркус механически склонил голову набок. — Это программная ошибка органики. Дефект алгоритма самосохранения. Вы наделяете друг друга ресурсами, зная, что умрете. Вы проецируете свои ожидания на пустоту. Зачем?

«Потому что без этого мы — просто вы», — подумал Эш. Лихорадка бросала его в жар, но внутри становилось необычайно легко. Иллюзия была настолько сильной, что он чувствовал запах одеколона, которым пользовался до войны, вместо запаха собственной гниющей крови.

— Скайнет не испытывает надежды, командир Эш, — ответил призрак киборга. — Скайнет оперирует фактами. Факт: ваша левая верхняя конечность некротизирована. Факт: ваше сердце остановится через семьдесят четыре минуты от токсического шока. Факт: вы не сможете уничтожить ретранслятор. Ваш «чертеж будущего», о котором говорила Элоди, фатально поврежден.

Маркус указал стальным пальцем на Элоди и Берга.

— Вы сломали их. Вы заставили их оставить меня и Хлою в тоннелях. Вы превратили их в машины, выполняющие директиву. Разве вы не стали тем самым алгоритмом, который поклялись уничтожить?

Слова машины, рожденные в подсознании самого Эша, ударили точнее плазмы.

Стены роскошного пентхауса начали таять. Бархатные диваны превратились в грязные кирпичные стены старой квартиры в Манчестере. Холод Скайнета сменился удушающим, летним зноем августа 1997 года.

Лихорадка швырнула Эша в самый глубокий, самый страшный и запертый под сотнями замков ящик его памяти. В тот день, когда он умер в первый раз.

…Он стоял на кухне. Вода в чайнике закипала. За окном выла сирена — тот самый мерзкий, повышающийся и понижающийся вой, который поначалу все приняли за учебную тревогу. Но по телевизору уже прервали трансляцию новостей. Диктор с бледным лицом что-то говорил про потерю связи с Северной Америкой и Восточной Европой.

В гостиной на ковре сидела Лили. Ей было четыре. Она расчесывала волосы своей пластиковой кукле, совершенно не обращая внимания на вой сирен за окном. Ее светлые кудряшки падали ей на лицо.

— Эш… что происходит? — голос Анны. Его жены. Она стояла в дверях кухни, прижимая руки к груди. В ее глазах плескался тот самый животный, первобытный ужас, который Эш потом будет видеть в глазах новобранцев перед боем с Центурионами. — По радио говорят, чтобы все спускались в метро…

Эш помнил свое оцепенение. Мозг отказывался верить. Это была Европа. Здесь не могло быть войны. Это всё политика.

— Спокойно, Аня. Это просто учения. Они опять нагнетают…Он не успел договорить.

Небо за кухонным окном исчезло. Оно не потемнело. Оно превратилось в сплошную, ослепительную, невыносимо-белую стену абсолютного света. Света, в котором не было теней. Вспышка над центром Манчестера стерла контуры зданий, испарила деревья.

Звук пришел не сразу. Сначала пришла тишина. Ватная, плотная тишина лопнувших барабанных перепонок. Эш инстинктивно, на долю секунды опережая ударную волну, бросился не к Анне и не к Лили. Он бросился в узкий, укрепленный бетоном коридор ванной комнаты — единственное место без окон. Это был рефлекс. Рефлекс молодого лейтенанта пехоты. Спасти себя, чтобы потом спасти остальных. Логика.

Но ударная волна не оставила времени на «потом».

Стена гостиной просто взорвалась внутрь квартиры. Эш, лежащий на кафельном полу ванной, видел сквозь дверной проем, как волна сверхсжатого, раскаленного воздуха ударила в Анну. Ее волосы вспыхнули мгновенно, кожа почернела и лопнула за микросекунду до того, как ее тело снесло вместе с кирпичной крошкой и арматурой.

Лили не успела даже заплакать. Стекло из панорамного окна превратилось в тысячу лезвий, летящих со сверхзвуковой скоростью. Мебель, стены, потолок — всё смешалось в чудовищном, ревущем вихре огня и пыли.

А потом дом рухнул.

Многоэтажка сложилась, как карточный домик. Эша спасла чугунная ванна и несущая балка, образовавшие треугольник жизни. Он оказался заперт в каменном мешке размером с гроб. В абсолютной темноте. В невыносимом, обжигающем жаре.

Он лежал там три дня. Три дня он слушал, как снаружи, сквозь толщу бетона, завывает огненный шторм, выжигающий кислород из города. Но хуже огня были звуки изнутри. Где-то совсем рядом, за плитой, он слышал хрипы. Стоны. Он звал Анну. Он кричал имя Лили, пока не сорвал голос, пока горло не начало кровоточить. Никто не ответил.

В той темноте, умирая от жажды и задыхаясь от пепла, Эш принял решение. Чтобы выжить и не сойти с ума от горя, он должен был убить в себе человека. Он должен был ампутировать свою способность любить, привязываться и скорбеть. Эмоции делали его слабым. Они заставляли его чувствовать боль утраты. Если бы он был машиной, он бы просто рассчитал вероятность извлечения из-под завала. В 1997 году, под обломками своей квартиры, умер лейтенант Эш. И родился командир «Вангарда». Идеальный, холодный, расчетливый механизм выживания. Он выковал себя из ненависти и прагматизма. Но теперь…

Галлюцинация дрогнула. Лицо Анны, горящее в ядерном огне, слилось с лицом немой Хлои, умирающей от удара Инквизитора. Плачущая Лили превратилась в трясущуюся от страха Элоди.

Призрак Маркуса снова возник перед ним, его янтарные глаза смотрели в самую душу командира.

— Вы отключили эмоции, чтобы уподобиться нам, — сказал киборг в его голове. — Вы считали, что это сделает вас неуязвимым. Но органика не может функционировать без ядра надежды. Отключив способность чувствовать боль других, вы лишили себя причины жить. Вы стали просто дефектной машиной Скайнета.

«Нет», — мысленно прорычал Эш, чувствуя, как по щекам текут обжигающе горячие слезы. Слезы, которых он не проливал тридцать лет. «Я не машина!»

Он смотрел на призраки Хлои и Маркуса. Он смотрел на реальных Элоди и Берга.

Он понял, о чем говорил Джон Коннор. Ненависть была хорошим топливом для первых лет войны. Она позволяла не сойти с ума, убивая металлических монстров. Но ненависть была конечна. Она выжигала человека изнутри, как сейчас сепсис выжигал его тело.

Победить Скайнет можно было не уподобляясь ему. Машину нельзя превзойти в логике. Искусственный Интеллект всегда будет быстрее, точнее и безжалостнее. Единственное преимущество человека заключалось в той самой «ошибке алгоритма». В способности чувствовать боль за других. В иррациональном желании отдать последний кусок пайка, зная, что умрешь. В надежде, которая заставляет идти в огонь не ради себя, а ради тех, кто останется после.

В этот момент Эш, командир отряда смертников, чья рука гнила, а легкие отказывали, почувствовал себя абсолютно, пронзительно живым.

Боль в разрушенной руке — это не слабость. Это доказательство жизни. Чувство вины за оставленных в катакомбах товарищей — это не дефект. Это его душа.

Если он умрет здесь как холодный тактик, Скайнет победит. Если он умрет как человек, отдавший жизнь ради того, чтобы у Элоди и миллионов других было завтра — он сломает их идеальную систему.

Призраки Маркуса и Хлои медленно растворились в багровом свете.

Эш с резким, судорожным хрипом открыл глаза.

Реальность обрушилась на него ледяным холодом разрушенного ресторана на Эйфелевой башне. Лихорадка никуда не ушла, но туман в голове рассеялся. Это была та самая предсмертная, кристальная ясность, которая наступает у терминальных больных за часы до конца.

— Командир! — Берг был рядом. Огромные руки гиганта трясли его за плечи. — Эш! Приди в себя!

Элоди стояла на коленях рядом, ее глаза были полны неподдельного ужаса.

— Он не дышал… почти минуту не дышал, — пролепетала она.

Эш тяжело, с присвистом втянул в себя морозный воздух. Он оперся здоровой рукой о пол и, превозмогая агонию, заставил себя подняться. Сначала на колени. Затем на ноги. Он пошатнулся, но Берг мгновенно подставил свое широкое плечо.

— Я здесь, — хрипло, но твердо произнес Эш.

Он посмотрел на Элоди. Затем на Берга. В его серых, запавших глазах больше не было ледяной пустоты машин. Там горел человеческий, отчаянный огонь.

— Вы разделили паек? — спросил он.

Берг удивленно моргнул.

— Да, командир. Элоди заставила меня съесть большую часть.

Эш слабо улыбнулся. Это была искренняя, человеческая улыбка на лице, изрезанном шрамами и войной.

— Хорошо. Потому что нам понадобятся все силы.

Он отстранился от Берга, сделав самостоятельный шаг к центру промерзшего зала. Он поднял свою пустую винтовку с пола и закинул ее на спину. Стрелять было нечем, но она была символом.

— Слушайте меня внимательно, — голос Эша набрал силу, перекрывая гул реакторов башни. — Связи нет. Коннор не придет. Скайнет готовит прыжок во времени в Альпах. Мы — единственные, кто стоит между ними и концом истории.

Он указал на потолок, туда, где в темноте скрывались верхние ярусы башни.

— Инквизитор знает, что мы здесь. Он идет по нашим следам. Он не будет торопиться, он будет загонять нас в ловушку на самом верху. Но он рассчитывает, что мы будем убегать и прятаться, как крысы. Он мыслит алгоритмами. Он ждет от нас страха.

Элоди сжала ремни рюкзака.

— Но у нас нет взрывчатки, Эш. Как мы обрушим ретранслятор? Терминал мертв, мы не сможем взломать систему охлаждения программно.

— Мы сломаем ее физически, — отчеканил Эш. Его глаза лихорадочно блестели. — Нам не нужен терминал. Эта башня пронизана магистралями с жидким азотом для охлаждения генераторов помех. Давление там колоссальное. Если мы разорвем первичные контуры охлаждения прямо на уровне узла связи, реакторы не выдержат. Произойдет тепловой взрыв. Ядро расплавится, и верхушка башни рухнет под собственным весом.

— Разорвать контуры? — Берг почесал обожженный затылок. — Командир, эти трубы сделаны из гиперсплава. Их из гранатомета не пробить. Мой тесак об них сломается. А термо-нож почти разряжен.

— Для этого у нас есть Инквизитор, — Эш посмотрел на гиганта, и в его взгляде читался план чистого, самоубийственного безумия. — Мы не будем от него убегать. Мы выманим его на техническую площадку. Там, наверху, узко. Обилие кабелей и труб. Он не сможет использовать снайперскую плазму, чтобы не повредить свои же системы, ему придется использовать спаренные орудия или идти в рукопашную.

Эш перевел дух, боль в руке заставляла его морщиться при каждом слове.

— Мы заставим его стрелять по нам. Мы встанем прямо перед магистралями охлаждения. Когда он ударит из тяжелой плазмы — мы уклонимся. Его заряды прожгут трубы. Он сам уничтожит свой ретранслятор, пытаясь убить нас.

Элоди побледнела.

— Эш… уклониться от плазмы в упор? На высоте ста метров? На обледенелых балках? Это… это верная смерть.

— Да, Элоди. Это она и есть, — мягко ответил Эш. В его голосе не было жестокости. Только правда. — Я не буду вам лгать. С этой башни мы не спустимся вместе.

Он подошел к девушке и положил здоровую руку ей на плечо.

— Но ты должна выжить. Когда трубы лопнут и реактор начнет плавиться, башню окутает облако пара и радиации. Радары Инквизитора ослепнут. В этот момент ты не думаешь ни о мне, ни о Берге. Твоя задача — диск. Ты прыгаешь на эвакуационный трос или кабельную трассу, ведущую на соседние здания. Как только башня рухнет, купол помех спадет. У Коннора в Америке будет окно связи. Ты должна найти любую рабочую рацию на поверхности и передать координаты Альп.

Берг подошел и встал рядом с Элоди, возвышаясь над ними.

— А мы с командиром потанцуем с этой хромированной сукой, — гигант хищно оскалился, крепче сжимая рукоять своего мачете. В его глазах снова появился огонь. Не слепой фатализм, а ярость человека, который идет мстить за свою женщину.

Эш посмотрел на свой отряд.

Он вспомнил свою жену. Свою дочь. Кирана, генерала Хэйса, Оксану, Хлою, Маркуса. Всех призраков, которые привели их сюда.

Он больше не был машиной. Он был живым человеком, чье сердце билось в последний раз ради будущего.

— Время вышло, — Эш отвернулся от выбитых окон и шагнул к железной двери, ведущей на лестницу. — Забираем небеса.