«Лучший материал для армии — это тот, который уже мертв и не задает глупых вопросов. Например, „А зачем мы идем убивать гигантский гриб?“»

Гоблинский Генерал Хряп Трупокоп

— И пусть Узурпатор подавится нашими спорами, — сказал я курганам.

Курганы промолчали. Меня это не задело: за время, проведенное в Грибнице, я привык разговаривать со всем, что не отвечает, и Мясник в этом смысле собеседник ничем не хуже.

Потому что масса у меня будет. Масса — это вопрос ночи, полного резерва и Ткача, а все три вещи никуда не денутся. А вот с чем эту массу выпускать на Узурпатора, я так и не решил. Он сам повелевает гниением. Травить гниением того, кто им повелевает, — все равно что поить водяного водой: обычные пухлые споровики с их токсичным газом вызовут у него разве что легкую изжогу. Мне нужен козырь. Что-нибудь, бьющее совсем по другим правилам.

— Хозяин, почему мы стоим? — Спорыш нетерпеливо заерзал на моем плече, его свечение плеснуло из синего в фиолетовый и запульсировало быстрее. — Я уже настроился на великий поход и кровавую жатву!

— Потому что аванс уже потрачен, а второго не будет, пупырышек. Скряга Бронз мне за посмертную славу ни медяка не доплатит.

— А если ты его убьешь, доплатит?

— Если я его убью, он найдет в договоре пункт, по которому я это сделал не в срок.

Отвечал я не глядя, потому что смотрел в дальний угол низины, где среди пожухлых бурых останков что-то мерцало. Местная плесень светит желтоватым и гнилостным, я к этому свету привык и перестал его замечать. А там было синее, холодное и до неприличия чистое.

Я пошел туда, переступая через тела. Мясник двинулся следом, Ткач Спор — с другого бока. Ухо-трутовик, которое я прижег Мяснику в низине, вышло короче левого, и теперь, когда он поворачивал голову, казалось, будто он прислушивается одной стороной.

В дальнем закутке лежала куча самых древних трупов, панцири на них уже истлели, и на этой трухе росли колонии мелких синих грибов. От них тянуло холодом — так тянет из погреба, когда откидываешь крышку в июльский полдень.

Выхватив костяной кинжал, я аккуратно подцепил одну из ярких шляпок, что росла ближе всего. Едва лезвие нарушило целостность волокон, как гриб с тихим хлопком выпустил густую синеватую струйку спор прямо на лезвие.

Никакого удушливого запаха гнили. Лезвие покрылось коркой искрящегося инея, за лезвием — рукоять, и я едва не выронил кинжал. Сквозь перчатку пробрало так, что заныли костяшки.

— Прах меня побери, — выдохнул я, глядя, как иней тает в душном воздухе низины. — Замораживающие споры.

— Ой, холодно! — пискнул Спорыш, прячась поглубже в складки мантии. — Хозяин, это же Ледяные Иглы! Они питаются остаточным теплом распада. Если эта дрянь попадет на живую плоть, она остановит кровоток быстрее, чем ты успеешь моргнуть!

— Идеально, — расплылся я в клыкастой улыбке. — Узурпатор любит жар и рост. Подадим же ему на ужин прямо противоположное.

Труху, на которой они росли, оживлять смысла не имело: такой панцирь рассыплется от первого шага. Значит, стужу надо пересаживать на крепких носителей. Я отобрал из лежащей вокруг мертвой массы дюжину самых сохранных грибов-солдат, и Мясник перетаскал их к синей колонии, взяв роль тяглового вола с той же покорностью, с какой брал все остальное. Один солдат по дороге лишился руки. Мясник этого не заметил и остановиться не подумал, так что руку я подобрал сам и положил хозяину на грудь.

Теперь предстояло выкопать сами грибы, не помяв и не растрясши споры. Из-за пояса пошла в дело небольшая костяная лопатка — вещь скорее ритуальная, чем садовая, но для такой работы годная. Оторвать или срезать было бы вдвое быстрее. Не хотелось.

Я подвел лопатку под основание одного из синих грибов и пошевелил, пытаясь расшатать. Гриб сидел крепко, мицелий за что-то держался в глубине. Потянул сильнее — не поддается. Пришлось нажать всерьез, и он пошел, с хрустом, а вместе с хрустом из шляпки вырвалась тонкая синеватая струйка — не облачко пыли, а именно струйка, направленная, — и метнулась ко мне.

— Ах ты ж! — я отшатнулся. Мясник и Ткач шагнули вперед разом, руны Глухого Повиновения не спрашивают, от чего именно надо меня закрывать, и застыли, не найдя кого душить. Струйка была невелика. Но часть ее ушла мне под рукав, мимо перчатки, на голое предплечье.

Ни зуда, ни жжения, ни боли. Холод. Такой, будто предплечье сунули между двух льдин и подержали. Он шел не по коже, а под ней, и шел к локтю.

Лопатка выпала, гриб выпал, я задрал рукав. Полоса кожи, куда попала грибная атака, была присыпана синей пылью и под пылью выглядела как рука утопленника, которую я поднимал в позапрошлом году под Тхынг-Багом: та же мертвенная белизна. Своей руки я не чувствовал вообще.

Пошевелил пальцами. Ничего. Попробовал сжать кулак — мышцы не отозвались, и это уже был не холод, а паралич, и он расползался вверх. Ледышкой я становиться не подписывался.

— А-а-а! — истошно завопил Спорыш, едва не сорвавшись с воротника. Свечение его метнулось в серый. — Хозяин, твои токи силы коченеют! Ты сейчас осыплешься ледяной крошкой! Если ты заледенеешь, кто будет кормить меня и носить на плече?! Доставай ту едкую зеленую жижу из подсумка живо! Иглы питаются теплом, им нужна встречная энтропия, иначе рука отсохнет и отвалится!

Подсумок лежал у ног, склянка с бальзамом для реанимации тканей — во внутреннем кармашке, где я держу все, что жжется. Обычно я мажу этим мертвых. Рука на мертвую тянула вполне. Откупорил зубами — зубы, благо, были на месте и не стучали — и вылил половину себе на ладонь и предплечье, растирая левой.

— Втирай, втирай сильнее! — не унимался Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Великие Пыльные Мозги, твои пальцы сейчас зазвенят и отколются! Размазывай гниль!

Бальзам зашипел. Пошел жар, за жаром покалывание, за покалыванием — чувствительность и вместе с ней жгучая боль, как от ожога на кузнечном горне. Холод отходил медленно и цеплялся за каждую жилу.

Я сел на подвернувшийся панцирь и подышал. Синий гриб валялся рядом, шляпкой в труху.

С загривка Мясника снялась Синица и спустилась к грибу. Она давно усвоила, что если хозяин на что-то долго смотрит, это надо потрогать. По эмпатической связи от нее пришло короткое, деловитое любопытство.

— Не смей, — сказал я.

Она клюнула.

Шип-жало вошел в шляпку на палец, шляпка хлопнула, и Синица получила порцию спор в упор. Некоторое время она стояла молча, распушив пластинки поганки, которые гоблины-следопыты упорно называют перьями. Потом попыталась открыть клюв. Клюв не открылся: половинки схватило инеем.

По связи пришло возмущение такой чистоты, что у меня заныл висок.

— Я предупреждал.

Возмущение усилилось. Она поскакала ко мне по трухе, задирая голову и стуча смерзшимся клювом об собственную грудину — видимо, в расчете, что я это как-нибудь исправлю. Я подышал ей на клюв, потом плюнул, потом растер остатками бальзама, и лед сошел. Пластинки на затылке у нее так и стояли дыбом.

Спорыш из складок мантии наблюдал за всей процедурой с наслаждением.

— Вот, вот! — заявил он. — Вот и правильно! Пусть тоже мерзнет! Одному мерзнуть обидно, а двоим уже весело!

Из этого я, между прочим, вынес больше, чем из собственного предплечья. Мертвую птицу споры прихватили ничуть не хуже живого гоблина. Стало быть, «мертвое» их не останавливает, и вопрос, что именно им не по зубам, оставался открытым.

— Слезы Зимы, — прошелестело у меня в голове, минуя визгливого Спорыша.

Ткач Спор подошел и встал над колонией. Пустые глазницы, налитые некрозом, смотрели вниз, на синие шляпки, и в них ничего не отражалось, потому что отражать было нечем.

— Здесь они не росли. Не в наших лесах. — Он помолчал. — Их принесли. Нет. Их вывели, у нас, из чего — я не назову, эта часть не сохранилась. Тогда Узурпатор еще только начинал душить Грибницу своим ростом, и Круг еще думал, что его можно остановить.

— Хочешь сказать, эти ледышки — ваше древнее оружие? — я разминал ноющие пальцы и радовался, что они вообще сгибаются.

— Хранители Круга вложили в них свою суть. — Холод чужой памяти прошел через меня и вышел где-то под ребрами. — Покой. Ту его меру, что останавливает даже искаженную жизнь. Мы считали, что этого хватит на его сердце.

— Не хватило.

— Он был больше, чем мы считали. Стужа его замедлила. — Пауза вышла долгая. — Хранителей он растоптал раньше, чем они успели понять, что она его только замедлила. Это все, что от них осталось. Растет на них же.

— Растет — уже хорошо, — я поднялся с панциря. — Мертвым от памятников ни холодно, ни жарко, а мне из этого памятника выйдет дюжина солдат, которых чешуйчатый переросток укусить не сможет.

Ткач не ответил. Я успел выучить, что это у него не согласие.

А дюжина выйдет хорошая. Плесневики держат щит, споровики травят газом, которым Узурпатора не проймешь, — а эти прикуют его к месту, и вот тогда уже можно будет спокойно решать, чем именно его убивать.

* * *

«Если собираешься столкнуть лбами две смертоносные силы, заранее озаботься поиском того, что послужит между ними хорошей прослойкой. В противном случае именно твоя шкура выполнит эту неблагодарную работу, причем с весьма плачевным исходом.»

Бывалый расхититель гробниц Шнырь Ловкий

Дюжина солдат лежала там, где Мясник их сложил, — рядом с порослью, исходящей холодным паром. Предплечье у меня ныло, у Синицы на клюве еще держалась мутная пленка от бальзама. Спорам, стало быть, безразлично, живое перед ними или мертвое: мерзнет и то и другое. Уберечь носителя от стужи я, выходит, не смогу и пытаться не буду. Вопрос был в другом — чем эту стужу к носителю крепить, чтобы крепление само не рассыпалось от холода.

Я разложил на расчищенном пятачке реагенты и взялся за пасту для сращивания мертвых тканей. Рука сама пошла к склянке с жабьей слизью — я в нее лазил целый день и уже перестал думать, — и на полпути остановилась.

Гнилозубая Академия. Подвалы, толченая белладонна, застарелая кровь. Магистр Ворчун ходит вдоль длинного каменного стола с распластанными упырями, и правый глаз у него — рубиновый артефакт, который в полутьме мерцает не в такт словам, отчего казалось, будто Магистр подмигивает трупам.

— Чистая магия Смерти — удел столичных снобов в расшитых мантиях, — костяная указка стукнула по столешнице. — Поднять голый скелет? Много ума не надо. Только и годен, что мишенью деревенскому ополчению. Мастер Тлена сплетает энтропию с алхимией. Кто не сплетает, тот идет в сторожа.

Изогнутый нож вошел в бугристое брюхо мертвого пещерного тролля и прошел его одним движением. Сухая плоть разошлась с треском.

— Смерть стоит на месте, а стихии никуда не деваются, — Ворчун сыпал в рану толченый огнецвет с пепельным прахом саламандры, не глядя, потому что смотрел на нас. — Огонь хочет жрать. Тлен хочет покоя. Сведите их — получите пламя без дров.

Он ударил навершием посоха тролля по лбу. Туша содрогнулась, и из брюха, глазниц и ноздрей пошли столбы бездымного огня. Тролль не горел. Он этим огнем работал.

— Вотрете в кости яд сколопендры — будет отравитель, — Магистр вытер нож о собственный подол. — Правило одно. Сухой тлен мертвые стихии принимает. Живая влага их выкидывает.

Тут-то один наш адепт, имени я не помню, помню только, что он вечно сидел у окна и жевал воротник, и решил под конец занятия улучшить рецепт. Вместо праха он плеснул своему упырю в брюхо свежей бараньей крови. Целую кружку. Он потом объяснял, что хотел «побольше силы», и это была самая честная формулировка из всех, что я слышал в Академии.

Упырь вздулся. Внутри зашипело, пошел сладковатый пар, адепт попятился — и не успел. Хлопнуло глухо, без огня, и его облило зеленой сажей с ошметками от подбородка до сапог.

— Идиоты! — Ворчун раздавал подзатыльники по всему ряду, включая тех, кто ничего не делал. — Влага — это Жизнь! Она магию разрушения убивает! Для льда и огня проводник нужен сухой! Сухой, а не «побольше силы»! Иначе твой мертвец разорвет сам себя, и правильно сделает!

Неудачник отплевывался пеплом и на следующем занятии сидел уже не у окна.

Так вот, жабья слизь — влажная. В ней болотная вода, соки амфибии и цветущая ряска, то есть все то, чего Ледяные Иглы не потерпят: слизь промерзнет, станет стеклом и вынесет посадочную вязь вместе с куском панциря.

Слизь полетела обратно в подсумок, а из него — мешочек с костной мукой, замешанной на прахе вековых склепов. Ничего мокрее этого праха я в дело сегодня не пускал.

Стилусом я выцарапал на панцире первого мертвеца посадочные руны — Узлы Мертвого Хлада. Края надрезов расходились со скрипом, и в глубине борозды блестели волокна: соки в них еще держались, хоть этот солдат и лежал тут с эпоху назад.

Горсть серой пыли в борозды, растереть. Прах пил влагу жадно, борозда на глазах становилась похожей на ломкий пергамент, и вот в эту сушь можно было садить.

Трогать Слезы Зимы через перчатку я больше не собирался, руки хватило. Поддел шляпку ножом, перенес в мешочек с мукой и катал там, пока не обвалялось со всех сторон. Так в Академии нас заставляли обваливать в прахе печень утопленника, прежде чем брать ее в руки, и я до сих пор не знаю, было в этом хоть что-то полезное или Магистр просто не любил, когда адепты трогают печень руками. Мука налипла и притушила синее свечение до тусклого.

— Бр-р-р… Хозяин, ты превращаешь этого бедолагу в ходячий сугроб! — зябко простучало синее недоразумение, зарываясь поглубже в складки моей мантии.

— Учись, пупырышек, пока я жив и в настроении.

— А если ты умрешь?

— Тогда учиться будет уже поздно нам обоим.

Щипцами из походного набора я подхватил обвалянный гриб и вмял его в сухой паз на плече солдата. Мука схватилась с иссушенным хитином сразу, как схватывается кладочный раствор в жару.

Первый гриб сел ровно. Второй — тоже. На третьем я нажал сильнее, чем следовало, шляпка хрустнула и пустила из-под щипцов струйку — я успел отвести голову, но перчатку прихватило морозом до задубелости, и следующие полчаса она стояла на левой руке колом. Четвертый я вминал уже вполсилы.

К девятому счет я вел молча, к одиннадцатому перестал вести. Работа была нехитрая: паз, мука, гриб, нажать. Все двенадцать пазов вышли разные, потому что панцири были разной толщины, и одному солдату гриб пришлось садить не в плечо, а под ключицу, потому что плечо у него отсутствовало.

— Хлад сковывающий, прах иссушающий, — затянул я формулу интеграции, пуская через посох холодный некроз в лежащие тела.

Мука вспыхнула синим и спаяла шляпки с панцирями. Иней пошел от посадочных мест вниз, по ногам, покрывая мертвецов коркой. Их потряхивало, и с каждым подрагиванием они все меньше походили на то, что в этом лесу вообще способно вырасти.

Лежать они, впрочем, продолжали. Стужу я в них посадил, а командовать ими было нечем: обычная ментальная нить в такой мороз заледенеет и лопнет на первом же приказе. Нужен был отдельный контур, и держать его должно было что-то, чему холод безразличен.

— Спорыш, — требовательно протянул я левую руку. — Мне нужен первосортный проводник. Готовь пыльцу.

— Хозяин, ты издеваешься? — синий паразит недовольно поежился, прячась глубже за воротник мантии. — От этих отмороженных болванов фонит такой жутью, что у меня гифы сводит! Пыльца мгновенно замерзнет и осыплется бесполезным снегом!

— Не осыплется, если смешать, — я высыпал на ладонь остатки склепного праха. — Плюй сюда.

— Это называется пыльца!

— Это называется в горсть.

Спорыш обреченно пискнул и выплюнул сияющее облачко в сухой тлен. Пыльца с прахом дали бледно-лиловую пыль, которая искрилась и на ладони не таяла.

— Ткач, на середину, — я указал посохом на пятачок перед лежащими солдатами. — Будешь фокусом.

Миконид шагнул вперед, не спросив, что это значит. Прежде чем пускать его к Иглам, я обвел ему ноги барьером из остатков муки: инеем его прихватило бы за минуту, а латать ему еще и ступни после того, как я в прошлый раз собирал ему руку из трубчатых прожилок мотылька, мне не хотелось. Потом опустился на колени и стал резать стилусом Звезду Хлада — угловатую паутину, где от ног Ткача к каждому из двенадцати солдат идет борозда. Борозды я заполнял лиловым по мере готовности, потому что заполнять их все сразу означало бы, что первая пересохнет, пока я дочерчиваю последнюю.

Пальцы стыли сквозь перчатки, изо рта шел пар, колени промокли и потом задубели, и в этом положении, на четвереньках, в чужой промерзшей трухе, я провел, по моим прикидкам, часа два. Дважды сбивался в узле привязки и подрезал заново. Один раз пришлось отогревать стилус за пазухой, потому что кость на морозе перестала брать землю.

Когда последняя борозда сомкнулась, я встал — не сразу, сначала на одно колено, — обошел Ткача и уперся навершием посоха ему между лопаток.

— Твоя память хранит знания полководцев, моя воля несет абсолютный Конец, — прошептал я микониду. — Распредели поток. Сделай их единым целым.

— Воля Владыки Тлена — непреложный закон, — прошелестело у меня в голове, и древко под ладонью потеплело.

Я открыл шлюзы. Ткач принял поток и вздрогнул — не от боли, боли в нем нет, а от того, как его повело, когда сырая некромантия пошла через него насквозь. Наружу она вышла уже разобранной на двенадцать ровных нитей. Лиловая паутина на промерзшей земле полыхнула синим, свет побежал по бороздам к телам, и на двух бороздах он замялся, потому что там я подрезал заново.

— Кровь стынет, плоть каменеет! — Где-то далеко, на дне своей Ямы, рокотал Узурпатор, и мой голос уходил в этот рокот, как ручей в реку. — Слушайте единую волю! Отриньте тепло разложения! Станьте живым льдом, станьте моим разящим кулаком! Восстань, Ледяной авангард!