«Тонкая работа над единственным мертвецом — удел лентяев с избытком свободного времени. Настоящий мастер знает: когда дело пахнет скверно, любое высокое искусство пасует перед горой дешевой тухлятины.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Спуск оказался хуже, чем вид сверху. Под лишайником шла мокрая глина, и все это ехало вниз охотнее, чем я сам. Последние шагов десять я проделал на пятой точке, в обнимку с посохом, и внизу еще посидел, проверяя, на месте ли шея. Мясник спрыгнул следом, взрывая копытами рыхлую почву. Ткач Спор сошел так, будто спускался по лестнице в собственном доме.

Внизу пахло. Я в этом лесу нанюхался всякого, но тут запах стоял такой плотный, что его хотелось жевать — крепче выдержанного дворфийского эля и много старше. Тела лежали повсюду, и руки сами потянулись к посоху. Я поймал себя на том, что уже прикидываю, куда протянуть первую нить.

— Не сейчас, — сказал я вслух.

Выплеснуть весь резерв в эту низину означало поднять стадо, которое первым делом растопчет того, кто его поднял. Сколько в моих силах поднять за раз, я тогда не знал. В Академии для таких цифр полагалось ставить опыт на десятке кур, а не на поле в тысячу тел, и лектор по прикладной энтропии на этом месте всегда говорил «зависит от материала» и переходил к следующему вопросу.

— Стоять смирно, — скомандовал я своему потрепанному авангарду. — Прежде чем набирать новых рекрутов, нужно подлатать элиту. Выглядите так, будто вас пропустили через жернова.

Я скинул с плеча тяжелый подсумок с реагентами и сел на чей-то ссохшийся бок. Руки после зеленого облака еще подрагивали, а работа предстояла по кости.

— Хозяин, ты сейчас похож на эльфийскую белошвейку, только вместо шелка у тебя гниль, а вместо кружев чьи-то оторванные лица, — донесся из-под воротника писк Спорыша. Паразит высунул синюю шляпку, брезгливо озираясь на курганы. — Они должны были мирно гнить, а ты собираешься лепить из них голема по кусочкам.

— Заткнись, лоскуток плесени, пока я не пустил тебя на нитки для швов.

С неба спикировала Синица и с сухим щелчком приземлилась мне на предплечье. Внешне моя недоптица казалась целой, но некротическая аура ее едва теплилась, как догорающая свеча в сыром склепе: весь боезапас она высадила в плесневиков.

— А вот тебе, моя хорошая, нужна дозаправка.

Я выудил из мешочка щепотку отборной кладбищенской земли и смешал с каплей некротического ихора. Синица клюнула прямо в центр ладони, и через перчатку это ощущалось так, будто в руку загнали гвоздь и гвоздем этим тянут. Пустые бисеринки ее глаз налились ровным холодным светом.

— Вот так. Теперь ты снова готова портить жизнь местной экосистеме.

Я вернулся к куче. Выбрал солдата с толстой, почти окаменевшей шляпкой и вспорол ее ножом; получился солидный кусок хитина, по кривизне подходящий к боку Мясника.

— Иди сюда, рогатый.

Буйвол подковылял и наклонил исполинскую морду. Кончиком ножа я высек по краям раны руны Принудительного Сращивания, смазал их пастой из могильной земли и слизи жабы с хроническим насморком — той самой, что я взял в Тхынг-Баге у алхимика по имени то ли Пшик, то ли Пшек. За четыре года запас усох на треть, а второго такого прохиндея с таким же насморочным ассортиментом я в этом лесу не найду.

Заплатка легла криво. Хитин у солдата оказался суше, чем я рассчитывал по виду, и от нажима лопнул по всей длине с сухим звуком, будто наступили на жука.

— Ой, — с чувством сказал Спорыш.

Я молча полез за вторым куском. Второй я выбирал уже не глазами, а пальцами, и на пробу гнул край, пока не нашел такой, что пружинил.

— Прах связующий, тлен укрепляющий, — забормотал я рабочую формулу, проводя зеленым навершием по швам.

Грибная плоть зашипела. Заплатка срослась с телом, потемнела и пошла сеткой фиолетовых прожилок. Мясник рыкнул. Болтающееся ухо-трутовик я ему заодно прижег, и оно вышло заметно короче левого.

— Готово. Снова можешь бодать все, что движется. — Я похлопал его по свежему броневому листу. — Теперь ты, аристократ.

Прежде чем взяться за тонкую работу, я все-таки поел. Те два сухаря, о которых я вспоминал на подходе к низине, дожили до этой минуты, и я грыз их, сидя на солдатском боку, а Спорыш висел у виска и требовал доложить, чем именно тут пахнет, потому что сам он в этот вопрос уже не верил.

— Гнилью.

— Какой гнилью, хозяин? Гнили не бывает «какой-то». Есть сладкая, есть кислая, есть благородная…

— Тебе-то что?

— Мне надо знать, во что я тебя поведу дальше! — Он посветил фиолетовым. — И вообще, я третий день ничего не пробовал.

Врал он безбожно: пробовал он все, до чего мог дотянуться усиком, включая мою мантию. Но я отломил ему угол сухаря и понаблюдал, как синяя шляпка обхватывает крошку и застывает с видом дегустатора, которому подали не тот урожай.

— Сушь, — вынес он приговор. — Мертвая сушь без души. Хозяин, ты питаешься как покойник.

— Профессиональная солидарность.

Ткач Спор плавно приблизился, вытягивая покалеченную руку. Для его конечностей грубый солдатский хитин не годился, и я пошел смотреть обломки существ, похожих на гигантских мотыльков: трубчатые прожилки на крыльях выглядели тонкими и при этом не ломались, когда я пробовал их на излом.

— Спорыш, не спи, мне понадобится твоя пыльца, — скомандовал я, вырезая три стержня.

Я приставил их к обрубкам. Немного костной пыли, щепотка синей пыльцы как мост между некрозом и мицелием, тонкая вязь рун прямо на бархатистой коже. Миконид пошевелил новыми пальцами, потом внезапным неуловимо быстрым движением сомкнул кисть на толстом стебле окаменевшей поганки. Стебель разлетелся в труху.

— Моя благодарность, Владыка Тлена, — прошелестел голос Ткача Спор прямо в моей голове, минуя визгливого Спорыша. — Форма восстановлена.

— Сочтемся, когда Узурпатор испустит дух.

Я окинул взглядом свою могучую армию. Мясник, Ткач, Синица и я. Четверо против существа, которое, по слухам, использует гигантские деревья вместо зубочисток.

— Знаешь, Спорыш, — задумчиво протянул я, — Элита это, конечно, прекрасно. Но штучная, изящная работа хороша для дипломного проекта в стенах Академии.

— А тут не Академия?

— Тут нам нужна масса.

— Сколько? — Он свесился с плеча, светясь фиолетовым.

— Столько, чтобы Дракон подавился считать.

— Это не цифра, хозяин.

— Это смета. — Я поднялся, отряхивая мантию, в которой отряхивать было уже нечего. — А теперь посмотрим, из чего состоит наша будущая армия. Мне нужно понимать, как местный компост реагирует на приказы.

Я прошелся вдоль застывших рядов, выбирая подопытных. Ряды, кстати, и были рядами: солдаты лежали грудами, но груды шли с промежутками, и промежутки повторялись. На третьем таком я остановился и посмотрел под ноги внимательнее. Ножки у ближних солдат уходили в землю, будто их не свалили, а они тут выросли и остались. Ткач Спор в этот момент стоял на месте и глядел в одну сторону. Куда именно, я не спросил: у меня под руками была тысяча тел и ни одной готовой методики.

Первым я вытянул из толпы пухлого и все еще опасного споровика. Существо сохранилось на удивление хорошо: оболочка упруго пружинила, а внутри отчетливо перекатывалась густая жидкость.

— Образец номер один. Относительно свежий, токсичный, — комментировал я вслух, пока Спорыш заинтересованно свешивался с моего плеча.

Я перевернул грибной шар, и внутри глухо булькнуло, как переливающееся в бурдюке старое вино, только вино это отдавало уксусом и смертью.

— Хозяин, он выглядит как мой кузен Дыхля, только тот был симпатичнее и не вонял так интенсивно, — пропищал Спорыш, опасливо трогая усиком пружинистую оболочку. — Ты уверен, что хочешь впустить Смерть в этот мешок с газом? Если он лопнет, твоя мантия окончательно сменит цвет на ядовито-зеленый.

— Если он лопнет до того, как прикажу, я сделаю из тебя кисточку для рун, — огрызнулся я, выуживая из подсумка костяной стилус.

Сложные схемы, которыми я поднимал Мясника и Ткача, на такую ораву не годились: на каждого пришлось бы по полдня, а полдней у меня в запасе было ровно ноль. Ритуал для грибной пехоты я обдумывал еще в дороге, почесывая затылок над неудачей с Серыми Гнилушками. Некроманту в этом лесу не за что зацепить «крючья» воли: ни костей, ни привычных сухожилий. Значит, нужно снова изобрести суррогат.

* * *

«Главное достоинство старого, трухлявого мертвеца в том, что он не требует ни еды, ни жалования. А если при первом же ударе о вражеский панцирь он с хрустом разлетится на мелкие куски — что ж, считайте, что вы просто метнули в противника очень большое и невероятно вонючее копье.»

Надсмотрщик костяных ям Угрюм Ржавый

Ювелирная вязь на конвейер не ставится. Я нанес стилусом три точки на оболочку споровика: у основания ножки, в центре брюха и у выпускного клапана на макушке. Три узла привязки вместо полусотни борозд, которые я резал Мяснику. Вместо того чтобы вырезать глубоко, я мазал смесью костной муки и той самой жабьей слизи, которую Спорыш ценил за аромат, и стилус в этой смеси разъезжался, так что третью точку я поставил дважды.

— Прах к праху, слизь к слизи, — забормотал я, обводя точки кольцевой руной Малого Круга Гниения. — Спорыш, давай сюда свой репродуктивный материал.

— Он называется пыльца!

— Он называется в дело.

Синий паразит нехотя тряхнул шляпкой, выпуская облачко сияющего. Пыльца осела на пасту, впиталась, и руны занялись болезненным фиолетовым.

Я прикоснулся навершием к центральному узлу и пустил внутрь тонкую вибрирующую нить. Не всю мощь: всю мощь этот мешок разложило бы в кисель на месте.

— Слушай голос тлена, отринь покой посмертия, — зашептал я. — Встань в строй, мешок с отравой. Стань частью Легиона Компоста!

Споровик дернулся. Оболочка натянулась, внутри зашипело — магия схватилась с токсичной жижей и пошла жечь ее, как масло в лампе. Руны на боках потемнели и втянулись в волокна.

Медленно, со звуком, похожим на скрип кожаного сапога по стеклу, споровик перевернулся и встал на короткие обрубки ножек. Верхний клапан у него сжимался и разжимался, выпуская крошечные порции едкого пара.

— Ого! — Спорыш аж подпрыгнул на плече. — Работает! Он теперь как маленький, очень злой и очень мертвый самовар!

— Прошу заметить: оптимизированный некро-конструкт.

— Самовар, — отрезал Спорыш. — Злой мертвый самовар.

— Долго он все равно не проходит. Магия выжжет его изнутри. — Я вытер руки о подол мантии. Сколько именно он протянет, я не знал: часа два, может, полдня, тут все зависит от того, сколько дури было в его жиже изначально. — Но на одну хорошую драку хватит.

Я направил в самовар прицельную нить и отдал базовую команду: «Атаковать цель». Мишенью мысленно указал торчащий неподалеку обломок окаменевшего корня. Реакция вышла быстрее, чем я рассчитывал. Споровик резво перекатился к корню, сжался, и из пористой макушки с шипением ударила плотная струя ядовито-зеленого. Корень заволокло облаком. Заволокло и меня — я стоял с подветренной стороны, потому что ветер в этой низине я проверить не додумался.

— Кхм. — Я отступил на три шага, утирая глаза. — Значит, рефлексы сохраняются.

— И плюются! — восхитился Спорыш. — Хозяин, они плюются!

Из чего следовало, что такие пойдут во вторую линию, а не в первую, если я не хочу травить собственный авангард. Дальше я взял старого, наполовину иссохшего гриба-солдата. Ножка в глубоких трещинах, часть шляпки осыпалась прахом, но тело еще держало форму.

— Образец номер два. Глубокая стадия разложения. Посмотрим, сколько дури осталось в этих старых волокнах.

Паста зашипела на стыках волокнистых суставов, я прогнал гортанную формулу поднятия, и мертвые глазницы в тени мшистой шляпки налились тусклым светом. Пошло легче, чем с первым. Я поймал себя на том, что руки уже знают порядок, и мне это понравилось больше, чем следовало бы понравиться гоблину в здравом уме.

Та же команда, тот же корень.

Иссохший скрипнул, будто несмазанная телега, и тяжело зашагал к цели. Грация в нем отсутствовала напрочь. Добравшись, он ударил корень своей массивной трухлявой шляпкой.

Хрясь!

Корень дрогнул. Шляпка раскололась надвое и осыпалась сухой пылью, а солдат остался стоять на толстых ногах, потеряв не то треть себя, не то четверть — я не взвешивал.

— Занятно. — Я потер подбородок и вымазал его пастой. — Прочности ноль, а масса на месте.

— Хозяин, ты злой гений! Свежие плюются, старые ломают лица и ломаются сами!

— Терминология: некро-микологическая оптимизация ресурсов, поганка.

Третий образец не встал вовсе. Я выбрал его наугад из кургана, поставил три точки, вложил нить — и он расползся под руками сырой трухой, внутри давно уже не гриб, а вода. Я вытер ладони и сделал зарубку: щупать перед подъемом.

Четвертый встал, но задом наперед. То есть встал он правильно, а вот команду «атаковать цель» понял как «атаковать в направлении, обратном цели», и потрусил в сторону обрыва, набирая ход.

— Стой.

Он не стоял.

— Стой, компост!

Мясник поймал его на середине пути, просто выставив рогатую голову. Раздался мокрый хлопок, и на морде у Мясника повисло то, что осталось. Морду он не вытер: ему нечем и незачем.

— Я запишу это как ошибку полярности узла привязки, — сообщил я в пространство.

— Запиши как «хозяин перепутал верх и низ», — предложил Спорыш.

— Верх и низ у мешка без головы, поганка, определяются клапаном.

— А ты его два раза поставил.

Он видел. Он все всегда видит, и это худшее его качество. Я молча вернулся к третьей точке на следующем образце и обвел ее один раз.

Метод трех точек ставил на ноги примерно двух бойцов за то время, пока я успевал промазать стилус, разложить пасту и выругаться. Умножать это на тысячу тел я не стал даже вслух. Тут требовалось не быстрее, а иначе.

— Ткач, иди сюда, — скомандовал я микониду. — У тебя память предков, у меня формула Тлена. Будем делать резонансный контур: ты резонатор, я источник. По одному мы их будем поднимать до зимы.

Миконид гибкой тенью встал по левую руку. Стоило потянуться к нему разумом, чтобы замкнуть контур, как в мою голову без спроса вошло чужое ледяное воспоминание.

На человеческие образы это не походило: здесь ослепительно пахло изумрудным светом и глушаще вибрировало отчаянным гулом. Серая заплесневелая низина исчезла, и я увидел это место таким, каким оно было эпохи назад. Гигантский амфитеатр из живого светящегося мицелия, ровные ряды грибных воителей, хитин, переливающийся гордостью целой цивилизации. Ряды. Те самые промежутки, на которые я час назад пялился, стоя на четвереньках в трухе.

А потом небо над ними закрыла тень.

— Это была Изумрудная Колыбель, — прошелестел пропитанный вековой скорбью голос Ткача Спор в моем сознании. — Наш последний рубеж. Узурпатор не обрушил на нас пламя или яд. Он ударил самой Жизнью.

В чужой памяти на армию миконидов пошла волна удушающей искаженной энергии роста. Солдаты не падали от ран — их предавали собственные тела: броня вздувалась, хитин с треском рвался изнутри, грибная плоть разрасталась, не спрашивая хозяина. Они захлебывались своим буйным цветением, а ноги их врастали в землю и становились теми ссохшимися колоннами-курганами, между которыми я сейчас стоял с вымазанным пастой подбородком.

Я резко моргнул, разрывая связь. Изумрудный свет ушел, вернулись серая труха и привычный уютный запах концентрированного гниения.

— Жуткая смерть, — хмыкнул я и встряхнул головой, вытряхивая остатки чужого пафоса. — Настолько переполниться здоровьем, что аж лопнуть.

Ткач молчал. Я потоптался и, поскольку молчание затягивалось, сказал то, что говорю всегда, когда не знаю, что говорить над чужими могилами.

— Зато оцените логистику. Дракон законсервировал вашу армию прямо на поле боя, никакой транспортировки, все лежат штабелями.

Спорыш на плече возмущенно поперхнулся. Ткач бесстрастно замер, готовый выполнять приказ, и я так и не понял, дошло до него или мертвым в самом деле все равно.

— Ладно. — Я перехватил посох. — Он вас задавил, а я вас подниму. Поглядим, чья магия упрямее.

Прикидку я делал шагами. От края низины до первого кургана вышло сорок два, на обратном пути я где-то сбился и пересчитал — тридцать девять. Курганов в поле зрения было около сотни, а сколько тел лежит в каждом, я не взялся бы сказать даже приблизительно: те, что внизу, спрессовались в общую породу.

На такое не хватит ни вечера, ни меня в нынешнем виде. Тут нужен полный резерв, Ткач резонатором на всю ночь и вязь, переложенная заново под местный хитин, потому что кость его рвет. Мешочек с могильной землей я уже успел развязать и теперь завязал обратно: до настоящего дела ее еще беречь и беречь.

— Спорыш, — позвал я. — Сколько пыльцы ты выдал в день своего спороношения?

— Много!

— Готовься выдать столько же. Только не в один хлопок, а подряд и долго.

Он посерел и вцепился гифами мне в воротник, но шляпку не убрал.