«Нет ничего слаще для полководца, чем наблюдать, как дешевая, разваливающаяся пехота выполняет работу дорогой элиты. Экономия редких реагентов — залог долгой и богатой жизни некроманта.»

Фельдмаршал Хрум Костедробитель, выдержка из трактата «Экономика массовых захоронений и тактика гниющего строя»

Треснуло так, будто в лютую зиму разом лопнули вековые сосны. Скованные инеем суставы со скрежетом пошли в движение, и десять солдат поднялись одним махом — вмятины на месте глаз налились ровным синим. Одиннадцатый встал на счет позже. Двенадцатый провозился дольше всех: сначала сел, потом постоял на одном колене и только после этого выпрямился.

Две борозды, которые я в промерзшей трухе подрезал заново. Свет по ним тогда замялся, и вот чем это вышло наружу. Переделывать я не стал, потому что для этого требовалось снова опуститься на четвереньки, а с четверенек я в прошлый раз поднимался в два приема.

С каждым их движением в воздух срывалась синяя крошка и прихватывала сырость еще на подлете. Связь через Ткача шла холодная и тугая, я нащупал в ней все двенадцать нитей, и две отзывались с оттяжкой. Строй сомкнулся неровно: двенадцатый встал не в линию, а на полшага позади.

— Ну вот, — оскал полез на лицо сам, а я в это время наваливался на посох обеими руками. — Сплести энтропию с алхимией. Кто не сплетает, тот идет в сторожа.

— Аж жвалы мерзнут, — простучал невидимыми зубами Спорыш. — Хозяин, у меня от них весь мицелий ноет. Так и должно быть?

— Так и должно, пупырышек.

Я повернулся к птице. Синица сидела на загривке Мясника и всем своим видом изображала, что происходящее ее не касается.

— Синица! Ко мне.

Спикировала она не сразу и на предплечье села с намеком, что это предплечье она хорошо помнит. Прах в мешочке остался на две щепоти; я выскреб дно и все равно недосыпал на стык. Самый крупный сгусток Ледяных Игл лег ей на костяную грудину чуть косо, потому что грудина у птицы узкая, а сгусток я выбирал по силе, а не по посадке. Перья прихватило инеем, клюв щелкнул и выпустил облачко пара.

Взлетела она с креном на левый бок. Крен я решил считать особенностью изделия.

— Проверим, — я отошел на середину низины и указал посохом. — Авангард, в атаку. Цель — окаменевший корень.

Дюжина сорвалась с места. Шаркающей нелепости старых зомби в них не было вовсе: мороз забрал разболтанные суставы, и шаг вышел тяжелый и четкий. Двенадцатый вышел на цель последним и обходил корень не с той стороны, с которой я его посылал.

Они обступили древесину и содрогнулись. Синяя вспышка, облако морозных спор, и вековая кора на глазах взялась коркой льда, жалобно потрескивая от перепада.

— Синица, давай!

Птица рухнула с высоты, но крен повел ее в сторону, и сгусток спор ушел в землю шагах в двух от цели. Грязь вспучилась и застыла синеватым бугром. Второй заход она сделала уже сама, без команды, с поправкой на свой левый бок, и на этот раз попала: корень хрустнул и осыпался ледяными глыбами и безвредной трухой.

— Ты видел? — Спорыш вытянулся у меня над плечом. — Она промазала!

— Она пристрелялась, — я перекинул посох в другую руку.

— Работает, — сказал я уже себе, и в висках на это отдалось.

Эманации холодной некромантии для Грибницы — как серпом по… Мицелию. Ответ пришел раньше, чем я успел сесть.

Воздух сгустился и потянул грозой и свежевырытой землей. Под ногами дрогнуло, и дрожь на этот раз шла не от дракона, а с южного склона низины: нарастала и переходила в ритмичный грохот. Я опустил навершие посоха, и пламя на нем зашипело, втягиваясь в костяную гладь.

— Хозяин! — Спорыш замигал фиолетовым и вцепился усиками в мантию так, что ткань затрещала. — Грибница почуяла Иглы! Лес ненавидит стужу, стужа останавливает гниение! Она послала чистильщиков!

Густые заросли исполинских поганок на краю оврага с треском раздвинулись. На склон вывалилась уродливая махина — помесь разъяренного медведя и ожившего пня. Шкура на ней сплошь состояла из окаменевших трутовиков, а из пасти, усеянной щепками, капала едкая желтая слизь и оставляла на почве дымящиеся пятна. Древесный Крушитель. Название я подобрал позже, а в ту минуту у меня в голове было слово короче и грубее.

Вокруг ее ног щелкали челюстями плесневые гончие — юркие поджарые твари из упругих корней и темной вони. Крушитель заревел, глухо и раскатисто, так что с ближайших шляпок посыпалась пыльца, и пошел вниз по склону. Гончие потекли следом зеленоватыми тенями.

Мясник утробно зарычал и выставил вперед обсидиановую ногу. Ткач Спор изогнул руки-плети.

— Стоять! — я ударил приказом по обоим. — Мясник, Ткач, ни с места!

— Ты с ума сошел?! — взвизгнул Спорыш, зажмурив светящиеся точки. — Эта деревянная махина размажет нас тонким слоем по мху! У нас же всего горстка бойцов!

— Элита бережет силы для Узурпатора, — я прикинул, сколько им еще бежать по склону: выходило недолго. — А эти дешевые. Отряд, слушай мою волю!

Хлыст прошел по узлам привязки свежеподнятых.

Старый иссохший гриб-солдат — тот самый, которому я нынче расколол шляпку об корень, — с хрустом выступил вперед. За его спиной зашипел пухлый споровик, сжимая верхний клапан. По флангам выдвинулась дюжина Ледяного авангарда, оставляя на влажной земле искрящийся след.

Двенадцатый опять встал не туда, куда я его ставил. Поправлять было уже некогда.

Гончие дошли первыми. Они попробовали обойти неповоротливого солдата с флангов, а я толкнул его мыслью вперед, и он навалился всей массой. Влажно хрустнуло. Двух гончих он вмял ногами-колоннами в землю, остальные вцепились в него и стали отрывать куски сухой плоти. Иссохший не покачнулся. Ему велено было держать позицию, и позицию он держал, а плоть его в этот момент не касалась.

— Газом!

Споровик за живым щитом сжался, и струя ядовито-зеленого ударила из-за спины старого солдата. Трухе яд был безразличен. Гончие в облаке заскулили, и их начало плавить: они опадали на землю черными шипящими лужами. Одна успела выскочить из облака и потащилась вверх по склону, волоча за собой половину себя. Я на нее нить не тратил.

— Да! Так их! — завопил Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Выкуривайте эту дрянь! Давите!

Древесный Крушитель на ядовитый туман внимания не обратил вовсе. Он с разбегу врезался в старого солдата, и удар лапы, похожей на бревно, разорвал иссохшего бойца в клочья. Следом гигант наступил на споровика — тот лопнул с влажным хлопком — и замахнулся снова, уже в мою сторону.

— Авангард! Студить! — воля пошла по лиловым нитям к Ткачу, а от него к двенадцати.

Дюжина расступилась, пропуская Крушителя в середину строя, и стала смыкать кольцо. Одиннадцать сошлись, двенадцатый опоздал на свой обычный счет, и в кольце с южной стороны осталась прореха шириной как раз в одного мертвеца. Крушитель ее нашел. Не потому, что был умен, — он просто рвался туда, где не держало.

Прореху заткнул Мясник. Я его не посылал, приказ у него стоял «ни с места», и он этот приказ выполнял ровно до той секунды, пока в него не пошло что-то поверх моего — Синица на загривке, она сидит у него в голове и решает быстрее меня. Обсидиановая нога уперлась в грязь, гигант налетел на панцирь и потерял полшага.

Полшага хватило. Двенадцатый дошел, прижался шляпкой к опорной ноге, и авангард содрогнулся весь разом.

Синяя вспышка разорвала зеленый сумрак. Морозные споры окутали Крушителя по пояс, влажная древесина взяла коркой льда и высоко затрещала. Гигант рванулся, суставы не выдержали нагрузки, и он рухнул на колени.

— Синица, завершай.

Птица упала с высоты, взяв поправку на свой левый бок, и ударила сгустком спор в обмороженную голову. Голова разлетелась ледяными осколками, осыпав землю звенящим дождем. Туша дернулась, завалилась на бок и осталась лежать.

В ушах у меня стоял звон, и я не сразу понял, что это не от туши, а мое собственное.

— Хозяин! Это просто праздник какой-то! — Спорыш затрясся, выпуская фонтанчик синей пыльцы. — Мы их растоптали! Заморозили и разбили на щепки! Знатное мы устроили этим стражам леса поГРИБение!

— Погребение, — я усмехнулся и упер посох в рыхлую почву.

— Я так и сказал.

Потерял я двоих, и оба ничего не стоили: старого солдата, у которого и шляпки-то уже не было, и споровика, который все равно протянул бы до вечера. Крушителя они между собой размотали за то время, что уходит на завязывание сапога.

Я обошел тушу. Трутовики на шкуре сидели плотно, слизь из пасти еще дымилась на мху, и я присел посмотреть, чем эта пасть крепится к остальному, — на будущее, если попадется целый экземпляр. Крепилась она хрящевым воротником в два пальца толщиной. Записать было нечем, и я решил, что запомню. Не запомнил.

Мясник стоял там, куда встал сам. Синица чистила клюв у него на загривке и на меня не смотрела.

— Приказ был «ни с места», — сообщил я в пространство.

Птица перебрала лапами и повернулась ко мне другим боком.

Двенадцатый мой солдат так и стоял в стороне от строя, слегка накренившись, и с его шляпки капало. Я потянул за его нить и почувствовал ту же оттяжку, что и утром. Чинить это надо было на четвереньках, в промерзшей трухе, часа два.

— Пойдет, — сказал я.

* * *

«Самое обидное в ремесле темного полководца — осознавать, что твоему гниющему воинству не требуются ни привал, ни горячая похлебка. И пока ты тщетно пытаешься согреть озябшие кости у жалкого костерка, твои солдаты молча стоят над душой, выражая всем своим видом ледяное осуждение чужой живой слабости.»

Гоблинский стратег Хряп Трупокоп

Курганы мертвецов лежали на дне оврага и ждали. Элитный отряд молчал за моей спиной, Ледяной авангард стоял в линию — вернее, одиннадцать стояли в линию, а двенадцатый чуть позади и с наклоном, и с него по-прежнему капало.

Оставалось начать, и я даже сделал первый шаг к центру оврага, а на втором мир поехал вправо, колени подогнулись сами, и в висках пошел набат. Резерв, вычерпанный чередой ритуалов, стычек и хирургических штопаний нежити, показал мне неприличный жест изнутри.

Желудок издал звук, подозрительно похожий на предсмертный хрип старого вурдалака.

— Хозяин, ты чего шатаешься, словно перебравший забродившей росы тролль? — тут же оживился Спорыш, вцепляясь усиками в мой воротник. — Только не вздумай падать лицом в ту лужу! Твоя мантия и так выглядит словно половая тряпка в трактире для зомби, а если ты еще и умрешь от истощения, кто будет таскать меня на плече? Ткач слишком пафосный, мы с ним не уживемся.

— Умолкни, поганка, пока я не пустил тебя на растопку, — прохрипел я, оседая на массивный, покрытый сухим мхом корень. — Отбой. Великий призыв откладывается. Твой Главнокомандующий нуждается в еде и сне, иначе армию поведет мой хладный труп.

— О, свежий труп некроманта! Иронично! — гаденько хихикнул паразит, но тут же перестал, заметив мой многообещающий взгляд. — Понял-понял, молчу. Но кушать действительно хочется. Мои гифы требуют подпитки!

Я прикрыл глаза, собирая остатки воли. Правое предплечье все еще ныло от локтя до кисти — с утра, когда я два часа вел борозды Звезды Хлада на четвереньках, и рука это запомнила лучше меня.

— Мясник, — мысленный приказ заставил рогатую тушу замереть у входа в низину. — Режим глухой обороны. Если сюда сунется хоть один Плесневик, растопчи его так тихо, чтобы я не проснулся. Синица — на дозор. Ткач…

Миконид уже стоял рядом. Он всегда так: я обнаруживал его на новом месте, а самого перехода не видел ни разу.

— Нам нужно укрытие и огонь, который не приведет сюда всю голодную фауну леса, — сказал я. — И еда. Желательно такая, которая не попытается откусить мне нос в процессе пережевывания.

Ткач Спор склонил шляпку и ушел в заросли, не потревожив ни одного стебля. Спорыш тем временем пополз по моему плечу, вытягивая тонкий светящийся усик в сторону небольшого трухлявого пня.

— Хозяин, смотри! Слизневые Трюфели! — радостно запищал он. — Чистый деликатес! Говорят, они на вкус как засахаренные сопли пещерной многоножки, но зато питательность — закачаешься! Давай, открой рот, я тебе один закину!

Голод — советчик из тех, кому не следует давать слова. Я открыл рот.

Комок оказался теплым. Не нагретым, а теплым сам по себе, изнутри, как парное молоко, и на языке он повел себя не как еда: сначала растекся, потом собрался обратно и попробовал двинуться к горлу самостоятельно. Я выплюнул его в мох, где он полежал, подрагивая, и медленно уполз под корень.

— Питательность! — восторженно подтвердил Спорыш.

Я прополоскал рот мутной водой из фляги, потом прополоскал второй раз. Вкус засахаренных соплей никуда не ушел, только перестал двигаться.

— Еще одна попытка накормить меня отходами местной эволюции, и твоя синяя шляпка пойдет в похлебку для навара.

— Ты просто не умеешь ценить дары природы! — картинно возмутился паразит и втянул второй трюфель куда-то в свои складки, от меня подальше.

Спустя четверть часа вернулся Ткач. Он принес охапку бледных пористых грибов, похожих на сухие губки, и несколько мясистых корней, пахнущих жареными орехами. Сложив губки горкой, миконид провел над ними своими новыми пальцами и высек искру остаточной магии. Искра ушла в горку и погасла. Он разобрал горку, отложил три нижние губки — они отсырели снизу, — сложил заново и высек еще раз. Губки занялись оранжевым светом, бездымным, ровным и таким слабым, что за три шага от стоянки его уже не было видно, зато тепло от него шло не хуже, чем от угольной ямы.

Идеальный походный костер.

Ледяной авангард пришлось отогнать шагов на двадцать: от тепла по ним пошла вода. Одиннадцать отошли и встали в линию. Двенадцатый отошел на шаг дальше остальных, развернулся вполоборота, и под ним все равно натекло. Я посмотрел на это и решил, что вязь у него держит, а остальное — дело вкуса.

Корень я насадил на лезвие кинжала и принялся обжаривать. Спорыш, пригревшись у огня, начал наглеть: его тонкие невидимые нити попытались присосаться к моему запястью, чтобы украсть крошку согревающей магии. Один щелчок по синей макушке заставил паразита обиженно пискнуть и втянуть щупальца.

— Держи свои прожорливые конечности при себе, воришка, — проворчал я, откусывая кусок печеного корня. Он оказался вполне сносным, похожим на старую добрую репу, только с легким привкусом древесной коры.

Ткач стоял у огня и не шевелился. Стоял он ровно на той границе, где тепло кончалось, — ни шагу внутрь.

— Расскажи про Колыбель, — попросил я, обгладывая корень. — Не про Дракона. Про то, что было до.

Он молчал так долго, что я успел решить: не ответит. Потом шелест вошел мне в голову напрямую, минуя визгливого посредника на плече.

— Нас было… — Голос остановился. — Число не сохранилось. Я знал его. Его знал каждый спороносец в первый же день, оно было первым, что он знал. Больше его нет.

— Много?

— Хор.

Это, судя по всему, и было все, что от числа осталось.

— Мы слышали друг друга. Все и всегда, — продолжил Ткач. — Был один на восточной гряде. Он не держал ноту. Тысячу лет не держал: его поправляли, он соглашался и снова не держал. — Шелест миконида выдал что-то странное, я не разобрал что. — Его я помню лучше, чем Хранителей. Не знаю, почему.

Я подождал продолжения. Продолжения не было. У мертвых аристократов обычно припасены сияющие залы и хрустальная гармония, а этот выдал мне фальшивящего грибка с восточной гряды и замолчал.

— А хоронили как?

— Не хоронили. Отдавали. — Руки-плети шевельнулись. — Умирающий отдавал память и тело Кругу. Смерть не была потерей. Она была…

Он не закончил.

— Переходом, — подсказал я.

— Да. Ты знаешь слово.

— Я этим кормлюсь.

Огонь потрескивал. Спорыш на плече посерел и вжался в складку воротника, хотя его никто не трогал.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше ты видел, — прошелестел Ткач. — В моей памяти. Курганы. Больше я тебе не покажу.

Он опустил голову, и на этом разговор кончился. Я сидел, смотрел на тлеющие губки и думал не про хор и не про мосты, а про то, что кто-то однажды взял отлаженную систему, где отходы одного шли в дело другому, и сломал ее целиком ради того, чтобы жить подольше. В Столице за такое ломают пальцы, и я ни разу не слышал, чтобы кто-то счел это несправедливым.

— Красивая история, Ткач. — Я закутался в мантию поплотнее. — Ненавижу, когда ломают хорошо работающий механизм ради собственной жадности. Считай, что в контракте появился пункт, за который мне никто не платит.

— Ого, хозяин проявил сочувствие! — тут же влез Спорыш. — Смотрите все, у некроманта прорезалась душа! Запишите этот день в анналы!

— Еще один писк, и я устрою тебе индивидуальный Круг Гниения в ближайшей луже.

Сверху зашуршало, и Синица села на корень рядом со мной — с креном на левое крыло, как садилась теперь всегда. В клюве она держала плесневую гончую. Ту самую, недобитую, которая уползла вверх по склону, пока я разглядывал крепление пасти Крушителя. Птица разжала клюв, гончая упала мне под ноги, и Синица уставилась на меня своими двумя ледяными точками.

Кошки таскают хозяину мышей. Кто вложил этот пункт в птицу, собранную из мороженого мяса и ледяных игл, я не знаю. В вязи его точно не было.

— Хорошая девочка, — сказал я и, поскольку смотреть она не прекращала, добавил: — Мертвая девочка. Иди на дозор.

Она ушла в темноту. Гончая полежала у костра, оттаяла и начала пахнуть так, что я перетащил ее за корень, а потом и еще раз — подальше. Спорыш увязался за ней, присосался к разорванному боку и до утра сообщал оттуда, что это, между прочим, тоже дары природы и они куда лучше моей репы.

Я прикинул, что осталось. Паста на дне склянки, стилус сточен наполовину, мешочек с могильной землей еще не тронут. Хватит ли этого на курганы, я считать не стал: другого все равно не будет, а считать заранее — верный способ не начать.

Костер горел ровно и без дыма. Я закрыл глаза.