«Если оживший мертвец вдруг начал читать тебе пафосные лекции по истории, не спеши конспектировать. Скорее всего, он просто тянет время, пока его недовольные родственники окружают тебя с флангов.»

Гоблинский некро-археолог Шурф Копатель

Синий свет ударил по глазам так, будто я умудрился засунуть голову прямо в брюхо магического светляка-переростка. Я зажмурился и все равно его видел — сквозь веки, изнутри, откуда его быть не должно.

Спорыш верещал. Не обычным своим раздражающим писком: по лесу, отражаясь от вековых грибов и путаясь в сплетениях мицелия, разносился звук перегруженного магического канала, в который пропихивают больше, чем он берет. Гифы у него намертво вошли в затылок поднятого Ткача Спор.

— Оторвись от него, поганка, пока тебя не разорвало на синие брызги! — рявкнул я.

Он не услышал. Я рванулся вперед с костяным ножом — отсечь связь, а дальше разбираться, — но тут Ткач Спор вскинул голову. Лицо у него осталось той же безмятежной бархатистой маской, а вот пустые вмятины на месте глаз полыхнули ядовито-синим, тем же самым, что и мой паразит на плече.

Нож я не опустил. Просто перестал им замахиваться.

— Мы… ждали. Так долго. — Голос лился изо рта Спорыша, а каждое слово отдавалось в иссохшей груди миконида, и это расхождение мне сразу не понравилось. Ткач медленно повернул ко мне голову. — Владыка Тлена. Носитель Пустоты. Твой приход записан в переплетениях Великого Мицелия.

— О, только пророчеств мне не хватало для полного счастья. — Посох я держал так, чтобы зеленое острие смотрело в грудь грибному аристократу. — Слушай сюда, ходячий гербарий. Я тебя поднял, чтобы ты работал, а не читал мне лекции о моей исключительности. Что с моим паразитом?

— Этот симбионт — сосуд. Рупор для тех, чей голос отняли.

— Рупор мой. Верни, как брал.

Ткач плавно расправил длинные изящные руки, по которым змеились узоры моих заклинаний. Ни дерганой нелепости, ни рывков, какими страдают мои обычные покойники, — вязь легла идеально. Порадоваться этому я успел, а потом сообразил, что держит она не то, на что я рассчитывал.

— Мое имя стерто временем. Я последний из Хранителей Круга. Моя плоть была запечатана в Янтарной слезе.

Вот тут я и вспомнил про смолистый запах. Унюхал я его еще у корней, списал на грибную породу и полез резать руны. Печать. Не консервант, не антисептик и не порода. Я вскрыл ритуал, который старше моей Академии, вскрыл костяным ножом на глазок, потому что мне было лень додумать запах.

— Долго лежал?

— Мы уходили в стазис, останавливая в себе любое гниение, чтобы дождаться того, кто стоит вне власти Узурпатора. — Он замолчал. Молчал долго. — Счет был. Счета не стало.

Узурпатор. Я опустил посох на полдюйма. Пафос я пропустил мимо, а вот в этом слове мне послышался звон золотых монет, и слышу я такое всегда раньше, чем понимаю смысл.

— Ты про здоровенную грибную ящерицу, которая портит тут всем жизнь?

— Дракон. — Ткач выплюнул это слово. Точнее, Спорыш выплюнул облачко синей пыльцы. Воздух вокруг стал холоднее на пару градусов, и это не оборот речи: у меня заиндевела пряжка на поясе. — Он был Семьей. Одной из тысяч грибниц нашего леса.

— И?

— Он познал жадность.

— Это я уже понял. Что он сделал?

— Отказался отдавать споры Кругу Гниения.

— Это у вас налог такой?

— Это закон.

— То есть налог.

— Каждая Семья, дожив свое, возвращает споры в общий круг. Умирает и дает начало. — Ткач помолчал. — Он не отдал. Он начал брать чужую жизнь и складывать ее в себя. Предатель мицелия отказался умирать.

— Знакомая история, видал я таких ушлых жрецов в Столице, — хмыкнул я. — И что дальше? Вы, элита, попытались его остановить, а он сделал из вас компост?

Ткач замер причудливой статуей. Шляпка-шлем у него чуть повернулась в сторону Зиккурата и там осталась.

— Один из городов стоит до сих пор, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уже прошел мимо него. Он просто забыл, что был городом. Мы повелевали формой и ростом.

— А он?

— Он извратил форму и рост. — Ткач сделал шаг ко мне, и Мясник наклонил рога, заслоняя хозяина, хотя приказа я не давал: руна Глухого Повиновения работала сама. Миконид почтительно склонил голову — не мне, а буйволу. — Наши силы обернулись прахом. Он сожрал наши города. Выпил наши знания.

— Сколько городов?

— Я помню три. Их было больше.

— Лес кричит от боли, — продолжил он, не дождавшись от меня ничего. — Грибница переполнена искаженной, застойной жизнью, которой не дают сгнить и переродиться. Сам себя лес не исцелит: Узурпатор подчинил всю магию Жизни и Роста в этих землях. Нужна была внешняя сила, которой он не управляет.

— Смерть, — сказал я.

— Конец, — поправил он. Как будто разница была.

Меня, стало быть, тут ждали. Не наемника — лекарство. Гоблина, которого вышибли из Академии за излишнюю креативность с куриными костями, целый древний лес столетиями держал в очереди на прием, как микстуру от кашля.

Друидская магия этой ящерице идет в корм. Любая живая плоть, пришедшая сюда, — в корм. А некромантия ложится в желудок камнем, потому что переваривать смерть ей нечем. Так я это тогда понял. Понял, надо сказать, не до конца, но на тот момент мне хватило.

— То есть вы тут смиренно ждали некроманта, — резюмировал я, пряча нож за пояс. — И тебе, снобу, пришлось столетиями мариноваться в собственной смоле, чтобы дождаться гоблина в вонючей мантии. Иронично. Что ж, сработаемся. Цель у нас общая: сделать так, чтобы эта ящерица перестала дышать. План есть или ты умеешь только пафосно шелестеть?

— Я знаю его. Я стану твоим компасом в этом океане искаженной страдающей плоти.

И тут голос сорвался на привычный визгливый писк.

— А-а-а! Мои бедные грибные мозги! Хозяин, он такой тяжелый! У него в голове столько слов, я сейчас лопну, как перезрелый дождевик!

Синее свечение заморгало и вернулось к обычной пульсации. Ткач Спор выпрямился и стал просто очень качественным молчаливым мертвецом. Руны подчинения горели ровно.

— Отдыхай, пупырышек. — Я похлопал мантию там, где он прятался, мелко дрожа всем тельцем. — Твой звездный час окончен.

— У меня в шляпке чужие похороны, — пожаловался он. — Много похорон. Хозяин, я столько не заказывал.

Тут меня догнало и самого. Ног я до этой минуты не чувствовал вовсе, а теперь почувствовал сразу обе, и обе оказались чужие. Я опустился на корень, потрогал лицо: из носа шло теплым и мокрым, но не сильно. В Академии после вливания такой мощности адепта уносили на руках и трое суток кормили бульоном с ложки. Я сидел на корне в мокром лесу и с завистью думал про ложку.

Потом оглядел свое войско. Мясник, Синица, Ткач Спор. Трое, если считать Синицу за единицу, а весит она меньше, чем мой кошелек в лучшие времена. Существо, которое сожрало целую цивилизацию и запило ее знаниями, такой компанией не берут. Трех трупов не хватит даже застрять у Дракона между зубами, если они у этой твари имеются.

Земля содрогнулась. Не тем далеким размеренным пульсом, к которому я успел притерпеться, — пошла частая мелкая дрожь, и шла она со всех сторон разом. Тишина леса сменилась отвратительным влажным чавканьем.

— Хозяин! — взвизгнул Спорыш. — Память Ткача… она их разбудила! Лес понял, что мы сняли Печать Янтаря!

— Мы?

— Ты снял! Я держал!

Из-за огромных корней Индигового Зиккурата, из теней под гигантскими шляпками, начало выливаться нечто. В прямом смысле выливаться.

Сначала я решил, что это грязь, пока мерзкая маслянистая масса не начала подниматься и обретать форму. Темно-зеленые плоские куски колышущейся плоти, усеянные мелкими шипами. Плесневики. Те самые разумные сгустки слизи, с которыми мы уже имели неудовольствие пообщаться, — только тогда их пришло десятка три. Теперь они стелились живым ковром и оставляли за собой блестящий вонючий след кислоты. Считать я не пробовал.

А за ними, перекатываясь и подпрыгивая с неестественной проворностью, двигались пухлые бесформенные мешки — споровики, выпускающие при каждом движении легкий ядовито-зеленый дымок.

— Опаньки, — протянул я. — А вот и комитет по встрече дорогих гостей. Не самые приятные на вид ребята, надо сказать.

Патрулем тут не пахло. Дракон почуял всплеск древней магии миконидов вперемешку с моей некромантией и прислал столько, сколько присылают на сорняк, который лень выдирать по одному. Нож у меня уже был в руке. Когда я его вытащил — не помню.

— Так, мои ходячие шкафы! — рявкнул я, отступая на шаг, чтобы не оказаться в первых рядах, и посылая подкрепленные силой приказы. — План такой: вы стоите насмерть! То есть… еще раз насмерть! Мясник — центр! Ткач — на правый фланг, руби их пальцами или что там у тебя! Синица — в небо, сбрасывай заряды некроза в самые густые кучи!

Мясник издал глухой утробный рев, от которого содрогнулись ближайшие поганки, и шагнул вперед, выставляя обсидиановую ногу. Ткач Спор плавно, будто танцуя, перетек вправо. Кто его учил так двигаться, я спросить не успел.

Волна плесневиков ударила в нас, пытаясь погрести под собой и переварить в питательный компост.

* * *

«Если вековые пни в чащобе внезапно начинают добродушно тебе улыбаться, а хищная поросль кажется милыми танцующими девами, не спеши радоваться чудесному видению. Уж поверь старому собирателю, ты просто надышался ядовитой пыльцой и через пару мгновений станешь отличным перегноем.»

Лесной травник Бульк Сизонос

У основания Зиккурата началась грызня. Мясник давил плоские комки слизи копытами, но они лезли на него снизу, впивались шипами в мертвую плоть и висли, так что с каждым шагом он тащил на себе больше, чем успевал раздавить. Ткач Спор оказался быстрее, чем я рассчитывал. Движений его рук-плетей я толком не видел — видел только, как пухлый споровик разваливается на две половины, не добежав до нас пары шагов.

«Чвак! Хлюп! Скр-р-р!»

Воздух налился густым зеленым туманом. Я закашлялся в локоть, глаза потекли, и дальше я какое-то время работал больше на слух, чем на зрение.

— Хозяин! Сзади! — вопль Спорыша заставил меня резко обернуться.

Два огромных споровика обошли Мясника и неслись прямо на меня. Один подпрыгнул, метя в лицо. Я инстинктивно вскинул посох, мешок ударился о кость и лопнул, обдав меня с ног до головы концентрированным зеленым облаком.

В нос ударило старой гнилью и приторной сладостью — так пахнет варенье, которое забыли в погребе года эдак на два. Горло сжалось, желудок подкатил к зубам, слюна стала густой и сладкой, и сплюнуть ее не получалось. Мир поплыл. Серые стволы грибов сделались кричаще-розовыми, а земля принялась извиваться.

— Галлюцинации… — прохрипел я, отступая и размахивая костяным кинжалом наугад. — Только этого не хватало!

Индиговый Зиккурат обернулся гигантским улыбающимся гоблином и погрозил мне пальцем, а Синица в небе стала огненным драконом. Сквозь этот бред я успевал разглядеть, что Мясника облепило по самую шею, а Ткач Спор увяз в толпе споровиков.

— Их слишком много! — Магия истончалась под пальцами: извращенная энергия покалеченного леса лезла в мои нити и пыталась отрезать от меня моих же слуг.

Трое. Считать я умею, в Академии этому даже учили, правда, на другом материале. Дракон швырял в меня безмозглый мусор и не считал его вовсе, потому что мусора у него было ровно столько, сколько в лесу гнили, то есть весь лес. Мне требовалось то же самое и в тех же количествах.

— Держитесь, остолопы! — закричал я, собирая в кулак остатки воли. — Прорываемся! Ищем трупы! Много трупов!

Зеленая вспышка сорвалась с навершия посоха и легла в надвигающуюся волну. Грохота не было, земля не содрогнулась. Энтропия забирает у преграды время — сколько именно, я никогда не считал, врать не буду. Плесневики под ударом зашипели, их упругая шипастая плоть потемнела, пошла язвами и осела мокрой зловонной жижей. Споровики смялись, будто проткнутые бурдюки, оболочки иссохли и порвались, не успев стравить газ. В копошащейся биомассе открылась узкая брешь, и несло из нее таким смрадом, что галлюцинации у меня на секунду прояснились.

— Вперед! Шевелите культями! — Я сорвал голос и попутно пытался проморгаться. Споры все-таки сделали свое дело: по краям зрения упорно плясали полупрозрачные гоблины в юбочках из мха, а стволы грибов-гигантов извивались и изображали неприличные жесты. Один делал это с выдумкой.

Мясник рванул в проход, сминая копытами тлеющих плесневиков. Ткач Спор скользнул следом, на ходу рассекая назойливые слизистые комки. Я бежал последним и отмахивался посохом от тех тварей, что пытались сомкнуть кольцо у нас за спиной.

Вырвавшись из гущи, мы отбежали на полсотни шагов и встали в густую тень раскидистого исполина, чья шляпка напоминала перевернутую лодку. Дыхание жгло легкие, во рту стоял стойкий привкус ржавчины и прелой листвы.

— Ох, мои бедные, нежные гифы… — простонал Спорыш, высовывая из-за моего ворота измятую синюю шляпку. Светился он серым. — Хозяин, от тебя фонит такой жутью, что у меня сейчас споры скиснут! Мы сбежали?

— Мы совершили тактический отход. — Я оперся на посох и подождал, пока колени перестанут спорить с этой формулировкой.

Розовое из стволов уходило медленно. Гоблины в юбочках держались дольше всех.

Я сел на корень, стянул сапог и вылил из него что-то теплое. В Академии на третьем курсе нам читали про боевые яды: полагалось выпить настой чемерицы, лечь и ждать. Настоя у меня не было, лежать было негде, а из всего курса я твердо помнил только фамилию лектора, и то потому, что она рифмовалась со словом «мочевина».

Окинул взглядом свой элитный отряд. От Мясника откусили несколько солидных кусков: хитиновые пластины на правом боку были выдраны с корнем, под ними чернела пульсирующая магией пустота, одно ухо-трутовик висело на честном слове. Ткачу Спор повезло чуть больше благодаря его ловкости, но элегантная бархатистая мантия миконида превратилась в жалкие лохмотья, а на левой руке не хватало трех длинных грибных пальцев. Куда они девались, он мне не сообщил.

— Так, перекличка окончена. Трое на ногах, — я нахмурился, внезапно осознав нехватку одного важного элемента. — Стоп. А где наша пернатая гнилушка?

Я поднял голову. Сумрак над нами был сплетен из шляпок, каких-то причудливых лиан и висячего мха, и синицы в нем не наблюдалось. В пылу прорыва, когда я обрушил энтропию на плесневиков, контроль над птицей ослаб. Неужели ее сожрали?

В смете Вольных рот эта птица не значилась. Как не значились Мясник, Ткач и мантия, которую я в этом лесу, считай, уже похоронил. Скряга Бронз при виде таких накладных расходов сгрыз бы собственную расписку, писанную почерком мелким, как след мыши по бумаге.

Но тут на периферии сознания, там, где крепились ментальные нити управления нежитью, дернулась слабая струна. Холодный, настойчивый зов. Синица не погибла: отрезанная от основной группы, она пошла по базовому инстинкту и принялась искать смерть.

— Она зовет, — сказал я и прикрыл глаза, сосредотачиваясь на тонком ментальном канале. Пульсация шла с юго-запада, из низины, где воздух казался еще более плотным и тяжелым. — Наша птичка нашла падаль. Много падали.

— Куда уж больше? — визгливо возмутился Спорыш. — Тут весь лес — одна большая компостная куча!

— Заткнись и держись крепче за мантию. Если я правильно понимаю зов собственной магии, нас ждет джекпот, но нужно спешить.

Мы двинулись на юго-запад. Дракон, видимо, потеряв нас из виду после локального умерщвления своей стражи, затих, и я не спешил напоминать ему о себе: держал магию в узде, хотя верные слуги мои изрядно нуждались в починке.

Шли молча, если не считать Спорыша, а его приходилось считать.

— Хозяин, а знаешь, что самое обидное? — Он посветил фиолетовым, потом опять серым, никак не мог определиться. — Ты весь пропитался этой зеленой дрянью. От тебя теперь пахнет как от закуски. Я честно борюсь с собой уже двести шагов.

— Двести один. — Я переставил левую ногу, в которой сапог который день натирал одно и то же место. — Укусишь — пойдешь на нитки для швов.

— Я же сказал: борюсь!

Через сотню шагов он завел историю про какую-то свою родню, которая однажды сожрала что-то не по чину и раздулась вдвое. История была долгая, с подробностями про то, кто из них что говорил, и с моралью, до которой Спорыш так и не добрался, потому что перескочил на тетку, а от тетки на вкус прошлогодних листьев дуба по сравнению с листьями ольхи. Я не слушал, а считал шаги и следил, чтобы дышать через ткань.

Чем дальше мы продвигались, тем гуще становился сумрак. Стволы-колонны здесь росли так плотно, что Мяснику приходилось продираться сквозь них силой, оставляя на мшистых боках глубокие царапины. Едкий запах кислоты сменился густым, удушающим ароматом концентрированного разложения. Желудок у меня свело, и не от отвращения: с утра я не съел ничего, а два последних сухаря лежали в подсумке, и пахло здесь, по гоблинским понятиям, как в приличной кухне.

Наконец, корни расступились.

Я замер на краю высокого обрыва, глядя вниз.

Внизу раскинулась гигантская низина, заросшая тускло светящимся лишайником. Пространство устилали мертвые грибные тела: сотни, тысячи — сколько, я не считал ни тогда, ни после. Огромные ссохшиеся «солдаты» с булавовидными ногами валялись вперемешку с разорванными оболочками гигантских дождевиков. Чуть поодаль громоздились целые курганы пожухлых бледных поганок и изломанных крыльев грибных мотыльков. Лежали они слишком ровно для случайной свалки, но думать об этом я тогда не стал.

На вершине одного из курганов сидела моя Синица. Заметив нас, она сухо щелкнула костяным клювом и взмыла в воздух, описывая приветственный круг.

— Клянусь прахом королей… — выдохнул я.

— Хозяин… — Спорыш даже перестал пищать. — Это же Грибной Армагеддон. Тут мертвечины хватит, чтобы закопать какой-нибудь крупный город по самые шпили.

— Именно. То, что нам нужно.