«Если ты видишь гриб, который выглядит как курица, пахнет как курица и кудахчет как курица, скорее всего, это гриб, который очень хочет, чтобы ты его съел. И это последнее, что ты сделаешь в своей жизни добровольно.»

Гоблин-Повар Хлюп Плесень

В балладах поход к сердцу вражьих земель выглядит иначе. Я эти баллады слышал — в тавернах Тхынг-Бага, от подвыпивших гоблинов, часть которых потом пошла у меня по разряду подопытного материала. Плащи там развеваются. У меня развевалось только одно место на мантии, где Защитник задел меня краем панциря, и все время чесалось между лопатками от сырости.

Отряд после Монолита выглядел колоритно. Впереди шел Мясник и сотрясал землю обсидиановой ногой — на каждый третий шаг чуть заваливаясь влево, я так и не подобрал, где подтянуть. Рога-трутовики у него фосфоресцировали фиолетовым. На затылке ехала Синица и чистила костяным клювом грибные перья, роняя труху ему в глазницы. Я плелся сзади, опираясь на посох, и мантию мне оттягивало на левую сторону: Спорыш после Монолита стал подозрительно тяжелым и об этом не заговаривал.

— Хозяин, — пропищал синий паразит, — ты идешь слишком медленно. Твои мозговые извилины плачут. Твой сахар в крови упал ниже уровня городской канализации. Нам нужно подкрепиться!

— «Нам»? — я саркастично выгнул бровь, едва не споткнувшись о корень, светящийся ярко-розовым. — Насколько я помню, это я тащу твою светящуюся задницу через весь этот кошмар. Ты-то чем проголодался?

— Я твой внешний мозг! — возмутился Спорыш. — Интеллектуальный труд требует полноценного питания! И, кстати, ты заметил, что лес изменился?

Я поднял голову. Заметил, еще как.

За экспериментами и вечным пересчетом реагентов я упустил момент, когда просто вонючий лес стал ядовито-ярким. Ножки закручивались спиралями, как застывшие торнадо. Шляпки переливались индиго, ультрафиолетом и такими оттенками мадженты, для которых у гоблинов есть только «глаза-болят-жуть». Спорыш называл это Великим Цветением. Я спросил, кто так назвал. Он сказал, что все так называют, и обиделся.

Воздух стоял густой, как кисель, и его приходилось именно что глотать. Споры не летали — они дрейфовали медленными светящимися стаями, вроде глубоководных медуз, и от одной такой стаи я минут пять отплевывался. Под сапогами грибница вспыхивала ответным светом на каждый шаг и передавала его дальше, вглубь, куда я как раз и шел. Меня это не радовало.

— Гляди! — Спорыш указал усиком на поваленный ствол гигантского гриба, покрытый странными белыми наростами. — Куриные Грибы! Чистое мясо, ноль лишних проблем с желудком для тебя, куча удовольствия для меня!

Я перехватил посох и подошел ближе, прищурившись. Наросты и вправду походили на ощипанные куриные тушки, росли они прямо из трухлявой ножки, и пупырчатая поверхность у них подергивалась. При этом они издавали тихое «ко-ко».

— Ты держишь меня за идиота, синяя плесень? — Я встал в двух шагах и посох убирать не стал. — Мы в сердце ядовитого болота, где любая мелкая пакость норовит либо растворить тебя в кислоте, либо прорасти сквозь твои почки. И тут диетическая птица. С какого Пыльного Червя Грибница занялась птицеводством?

— Так это приманка!

— Приманка.

— Тут лег отряд из Столицы. Наемники, много, я не считал. — Спорыш надулся, и свечение у него пошло в горделивый оттенок. — Они долго блуждали и очень громко мечтали про горячий ужин в таверне. Мицелий все впитал: и бред, и страх, и их самих. Он же не просто убивает, он запоминает.

— И теперь отращивает чужие предсмертные мечты. — Я вытащил костяной нож и стал прощупывать дерн вокруг ствола, участок за участком.

— Именно! Жертва подходит, слюни текут, а ствол под ней раскрывается, как пасть, и утаскивает в кислотный карман. Дешево и сытно. — Паразит помолчал. — Но тебе повезло: этот ствол давно отмер. Ловушка не работает. Осталась одна приманка.

— Ты это сразу знал?

— Я это проверил, — сказал Спорыш с достоинством, и я решил не уточнять, чем именно он проверял и когда.

Я все-таки ткнул один нарост ножом, на вытянутой руке. Вместо сизого дыма или кислоты из разреза брызнул прозрачный сок и запахло наваристым бульоном. Я прогнал базовое плетение на некроз и яды. Плетение показало белок и больше ничего — правда, на грибной дряни оно у меня врало уже дважды, так что я подождал, посмотрел на срез и ткнул еще раз.

— Привал, — распорядился я, приняв тот факт, что ужинаю приманкой для троллей. — Мясник, стой тут и изображай гору. Синица, в небо. Следи, чтобы нас не съели, пока я занимаюсь высокой кухней.

Огонь в этой сырости не желал разгораться. Пришлось извести на труху щепотку костной пыли с серой — а костная пыль у меня шла по описи и предназначалась не для готовки. Сковородой стала плоская шляпка окаменевшего гриба. Когда порезанные псевдокурицы на ней зашипели, желудок у меня взвыл в голос, и Мясник повернул на этот звук голову.

— Знаешь, Спорыш, — сказал я, переворачивая шкварчащий кусок, — некромантия и кулинария похожи. И там, и там работаешь с мертвой плотью и надеешься, что результат не встанет и не уйдет по своей воле.

— Очень смешно, хозяин. — Спорыш придвинулся к плечу. — А теперь дай-ка я проверю на яд…

Через мантию в районе плеча пошли тонкие нити, и кожу защипало. Кусок гриба у меня в руке на глазах побледнел и подсох, превратившись в труху. Откусить я не успел.

— Эй! — Я хлопнул по наплечнику. — Ты воруешь мою еду через мантию?

— Я фильтрую! Забираю тяжелые металлы и магические примеси! — Сияние у него стало подозрительно сытым. — Ты должен быть мне благодарен, твой организм для такой диеты слишком хрупок!

— Я когда-нибудь сварю из тебя суп.

— Ты это говорил на болотах.

— И сварю.

Спорить сил не было. Я доел остатки — на вкус курица и курица, только отдавало плесенью, — и умял вдвое больше, чем собирался, потому что после Монолита меня разбирал такой голод, что я подобрал с шляпки и пригоревшее. В прошлой жизни, в Академии, я в такие вечера сидел над отчетом и не мог проглотить кусок. Молодое гоблинское тело в этом смысле работало без нареканий: сожрало, переварило и запросило еще.

Пока сидел, смотрел, как мелкие споровики-пауки плетут сети между стеблями и как одна грибная колония накрывает другую тенью и тянет из почвы то, что причиталось соседке. Все это происходило совершенно молча. За час никто никого не укусил, а колония все равно к вечеру подъела соседку наполовину.

За время отдыха я понял, что в горле у меня суше, чем в кошельке уличного попрошайки. Фляга на поясе болталась легкой и гулкой: последние капли ушли еще утром на промывку костяного ножа после ритуала.

Зачерпнуть из ближайшего болотного окна труда не составляло — мутная зеленоватая жижа подходила к самому стволу. Беда заключалась в том, что один глоток такой водички без предварительной обработки гарантировал пышный букет из проросших сквозь селезенку сизых опят. Болотная вода кишела едкими спорами, жаждущими свежей плоти.

— Вылезай, дегустатор, — сказал я, откупоривая кованое горлышко и набивая флягу жижой прямо из болотного натека. — Время платить за проезд.

— Опять твои физиологические потребности? — ворчливо отозвалось синее недоразумение, но усики его уже жадно затрепетали при запахе гнили. — Дай-ка сюда!

Спорыш выпустил густую сеть тонких синеватых нитей прямо внутрь фляги. Наплечник ощутимо нагрелся. Синяя дрянь работала как живая губка: с восторженным урчанием она втягивала в себя тяжелые соли, ядовитую слизь и магическую дрянь, пропуская отцеженную воду сквозь свой мицелий.

— Эй, только не вздумай сожрать всю воду, — предостерег я, почувствовав, как емкость в руке снова тяжелеет.

— Ну вот, всю романтику испортил, — обиженно вздохнул Спорыш, вытягивая сытые усики из горлышка. — Забирай свою пресную, безвкусную водицу. Никакого навара, одна скука! Все самое вкусное пришлось себе оставить.

Я пригубил из фляги. Вода отдавала сырым подвалом и медью, но от нее хотя бы не несло смертью. Живем.

Потом я вспомнил про кольчугу и достал ее из мешка.

Кольчуга была человеческая. Я это, конечно, видел и раньше, но одно дело видеть, а другое — надеть. Плечи легли мне на локти. Подол ушел ниже колен и там улегся лужей. В прорезь для головы я мог просунуть голову вместе с посохом. Стоял я в этом железе, как гоблин в чужом колодце, и при каждом движении звенел так, что Синица на затылке Мясника развернулась ко мне всем корпусом.

— Ты в этом собираешься подкрадываться? — поинтересовался Спорыш.

— Я собираюсь ее продать.

— Кому, хозяин?

Хороший был вопрос. До ближайшего покупателя лежал весь Грибной Лес, Дракон в середине и три недели дороги, и это если считать, что я дойду обратно.

Кольчугу я все равно не выбросил. Срезал костяным ножом рукав — кольца хорошего железа сходят за грузила в ритуальный контур, а еще ими можно набивать полости, если у материала не хватает своих, — и это, между прочим, ровно то, чему меня учил Ворчун. Остальное свернул и убрал. Тяжелая, зараза. Оттягивала мешок весь остаток пути, и я ее каждый привал вспоминал недобрым словом.

— Он бы гордился, — заметил Спорыш. — Твой старик. Ты уже мародер.

— Я снабженец.

— Идем. — Я поднялся и отряхнул мантию. — Ихором тянет все сильнее.

Шел я осторожно, по твердому, где лежали опавшие споры, и обходил места, где земля набухла от влаги: там водятся ядовитые плесени и, что хуже, грибы, которые ходят сами и на мои реанимационные способности отзываются плохо. Сапоги все равно вязли. Грунт под ними был губчатый, весь из отмерших спор, обломков шляпок и каких-то волокон — думаю, вылезшая наружу мицелиальная сеть, но врать не буду, я ее не копал.

Нормальный путник тут давно повернул бы обратно. Я поворачивать не собирался, потому что смотрел на все это иначе: эльф на его месте восхищался бы первозданной красотой природы, а я считал материал. По гоблинским меркам лес был не лесом, а складом. Складом будущих послушных слуг, если выражаться тактично.

Мясника я вперед не пускал: эта туша ставит ногу-столб куда попало и вполне способна размазать образец, за который в Столице дают серебром. Так что буйвол под управлением Синицы топал позади и хрустел остатками своих дальних родичей по мицелию, а я шел первым и сам щупал дорогу посохом. Гоблинская экономия — она такая: сначала считаешь серебро, потом сообразишь, что идешь впереди тарана.

* * *

«Никогда не доверяй чащобе, если она вдруг решила порадовать твой взор ласковым сиянием. Дикая глушь зажигает приветливые разноцветные огни лишь с одной целью: чтобы местным хищникам было сподручнее рассмотреть свою будущую добычу.»

Бывалый следопыт Клык Распоротый

Светящиеся грибы завелись в Грибнице незаметно. Сперва я решил, что это у меня в глазах после Монолита. Потом — что это обычная гниль на пнях, какую видно в любом сыром подвале. А потом наступил на бледно-голубой гриб размером с кулак, и на сапоге остался светящийся отпечаток. Отпечаток не стерся. Он мерцал еще двое суток, и я на каждом привале его разглядывал, как деревенщина фокусника.

Свет у них был собственный: мягкий, пульсирующий, чаще бледно-голубой, но попадался и зеленый, и сиреневый такого оттенка, что глаз не знал, куда его пристроить. Росли они кучками у подножий гигантов, реже поодиночке между ними. В темноте это походило на заблудившиеся звезды, если у кого есть настроение на такие сравнения. У меня не было.

— Ну вот, еще и люминесценция, — фыркнул я. — Как будто обычной гигантомании было мало. Это для чего? Чтобы хищники видели, куда идти на ужин? Или это местная версия уличных фонарей? Типа, «не споткнись, некромант, здесь очень скользко от слизи и разлагающихся тканей»? Крень какая-то.

«Крень» — старое гоблинское словцо, и перевести его я никогда не умел. Это не «бессмыслица», не «неудобство» и не «дурость», а что-то среднее и обиднее всех трех. Бабка у меня называла кренью погоду, соседей и меня. Гоблины вообще экономят на именах там, где можно: у нас в деревне было три Хряпа и два Шныря, и путались все, кроме самих Хряпов и Шнырей — те как-то сами разбирались, кто есть кто.

Спорыш промолчал, чем меня удивил больше самих грибов. Он сосредоточенно принюхивался к воздуху и ощупывал пространство тонкими усиками, вытягивая их то вправо, то вперед. Мясник топал позади и на светящиеся грибы наступал не глядя, так что за нами оставалась дорожка гаснущих пятен, по которой нас нашел бы любой желающий. Я подумал, не пустить ли его вперед. Потом вспомнил, зачем не пускаю, и прибавил шагу сам.

Дальше грибы начали принимать формы, от которых сводило скулы. Фигуры, застывшие в крике. Переплетения конечностей. Что-то вроде сидящего на корточках ребенка, к которому я подошел ближе, чем следовало, и трогать не стал.

— Это не грибы, — сказал Спорыш куда-то в сторону. — То есть грибы. Но не только.

— Микониды?

— Ты откуда знаешь это слово?

Я знал его из самых пыльных фолиантов Академии, где оно стояло в списке легенд рядом с говорящими деревьями и честными казначеями. Разумные грибные гуманоиды, целая цивилизация, вымерли эпохи назад. Сколько эпох — в фолианте не уточнялось, а я в те годы читал через страницу.

И вот, в нише между корнями исполинского Индигового Зиккурата, как я назвал этот гриб-гору, нашелся идеальный образец. Гриб-гора, кстати, была слишком правильная для гриба: уступы шли ровными ярусами, и такой ровности я в лесу еще не встречал. Я тогда об этом не задумался. Мне было чем заняться.

Он лежал ничком — высокий, стройный, с кожей вроде плотного бархатистого опенка. На голове вместо волос росла аккуратная шляпка-шлем. Конечности длинные, изящные и совершенно неподвижные. Ни ран, ни следов борьбы. Просто исчерпанный ресурс.

— Ого… — выдохнул Спорыш, и голос у него стал непривычно серьезным. — Это Ткач Спор. Элита грибного города. Хозяин, если ты его поднимешь… это будет не просто зомби.

— А что это будет?

Он не ответил. Свечение у него ушло куда-то в фиолетовый и там осталось.

Я присвистнул и присел рядом. Тело было плотным, гниением от него не тянуло вовсе: грибная плоть законсервировалась собственными антисептиками, других объяснений у меня на тот момент не имелось. Попытался разглядеть лицо, если оно там было. Вместо него оказалось уплотнение грибной ткани с парой вмятин, где могли быть глаза, и щелью, напоминающей рот. Все в спокойных землисто-бурых тонах, лишь по краям шляпки — она тут была частью головы — шли полосы почти черного. Материал жилистый, не студенистый. Значит, структурной целостности при жизни хватало.

Наклонившись ближе, я принюхался. Плесень, сырость и еще что-то — сладковатое, но не гнилостное, скорее смолистое, как в лавке, где торгуют благовониями для похорон побогаче моих обычных заказчиков. Ни на один известный мне запах разложения это не садилось. Тело лежало здесь не первый месяц, а пахло свежее, чем следовало, и я списал это на грибную породу, потому что списать было проще, чем разбираться. К этой ошибке я потом еще вернусь.

Потрогал труп кончиком посоха. Поверхность упругая, чуть влажная, не проваливается. Руна на конце посоха засветилась чуть ярче — то ли на остаточную некротическую энергию, то ли просто на наличие мертвого вблизи. С грибами не разберешь, они сами полумертвые-полуживые с любой плотской точки зрения.

Попробовал приподнять край «руки». Тяжелая, зараза. Земля под ней влажная, но без той избыточной слизистости, что я месил всю дорогу. Следов борьбы вокруг нет, только разбросанные споры и обломки мелких грибов. Может, упало откуда-то сверху — с гриба, с мицелиальной сети, что тянется над головой. А может, само легло. Как оно умерло, я так и не выяснил.

— Так-с, — пробормотал я, вытаскивая заветные мешочки. — Если перед нами интеллектуал, стандартная костная пыль в чистом виде не сработает. Кость — это кальций и фосфор, а наш парень состоит из хитина, белков и зашкаливающего снобизма погибшей высшей цивилизации.

— Из чего?

— Из хитина.

— А третье?

— Третье додумаешь сам.

Первым делом «холст». Плюхнуть магию сверху — верный путь получить либо лужицу дурно пахнущей жижи, либо агрессивный кусок компоста; и то и другое у меня уже случалось, второе — дважды. Я вытащил костяной нож и склонился над бархатистой грудью Ткача.

— Никакой грубой силы, только резонанс, — шептал я себе под нос, вычерчивая кончиком ножа руны на упругой коже. — Центральный узел… периферийные связи… энергообменники…

— Хозяин, а зачем ему нервы, если он гриб?

— Затем, что обычный зомби держится на костях. У этого костей нет. Значит, нервы я ему проложу сам.

— Искусственные?

— Других не выдают.

Я вырезал руну Глухого Повиновения и руну Тяжелого Савана — чтобы древний разум подчинялся мне, а не читал лекции по грибной философии и не бежал самостоятельно мстить Грибному Дракону. Края надрезов не кровоточили, только сухо расходились с тихим шорохом, обнажая плотные внутренние волокна. Звук был как у распускаемого шва на толстой мешковине.

Дальше начиналось место, где у меня всегда все и ломалось. Энергия смерти на обычной твари ложится сама, а грибную клетчатку она не пробивает: рунная вязь держится минут пять, потом сползает. Нужна адгезия. Связующее.

Я извлек склянку с пастой из измельченных болотных трав и густой вонючей слизи — на рыхлых тканях она работала отлично. Смешал с щепоткой отборной костной пыли и начал втирать варево в вырезанные контуры пальцами в кожаных перчатках. Паста зашипела. Пошли облачка кисловатого пара, на бархатистой коже остались влажные темные пятна, и одна перчатка мне этого не простила: к вечеру на ней разошелся шов.

Контур требовалось прижать по внешнему кругу, а грузил у меня не было. Тут я и вспомнил про рукав от кольчуги, срезанный над останками Защитника. Кольца хорошего столичного железа легли по контуру ровно, одно к одному. Ворчун за такое поставил бы мне высший балл и тут же отвесил подзатыльник за то, что я тащил их через полболота, вместо того чтобы взять сразу весь доспех.

— Ну что ж, Товарищ Гуманоид, — пробормотал я, поднимаясь на ноги. — Пора устроить тебе экскурсию по миру живых… Или хотя бы «дергающихся». Главное условие: мои приказы не обсуждаются.

Я взял посох обеими руками, и некротическая энергия в груди нетерпеливо всколыхнулась. Зеленый огонек на вытертом временем навершии вспыхнул так ярко, что индиговые корни пошли жутковатыми отблесками. Синица на затылке Мясника перестала чистить перья и развернулась ко мне всем корпусом. Она всегда так делает, когда я начинаю большой ритуал, и я до сих пор не понял, любопытство это или что-то вроде страха.

Очерчивая посохом заполненные пастой контуры, я применил свою новую некромантию, и слова древнего жесткого гоблинского заклинания сорвались с губ:

— Г’рах-Нул… Т’хар-Гоб… — Голос мой вибрировал в унисон с лесом. — Встань, что мертво, следуй зову кости и праха, отринь покой мицелия!

Я влил в него колоссальный поток и впервые почувствовал настоящее сопротивление: древняя грибная анатомия не желала прогибаться под чужака, как гранитная статуя не прогибается под заклинание для глины. Я давил. Воздух набирал запах грозы и сладковатой трансформации, у меня заложило нос, и я давил дальше, потому что остановиться на середине такого — это и есть та самая лужица жижи.

По телу миконида пробежала крупная дрожь. Места, где в руны была втерта паста, задымились тонкими струйками ядовитых даже на вид испарений. Тело выгнулось неестественной дугой, и раздался сухой громкий скрип, похожий на звук резко раскрывающегося старого зонта.

Связь установилась. Она оказалась двусторонней, и по этой второй стороне в меня ударило все сразу: чужая память, чужая ярость на погубившего расу Дракона, чужая жажда мести — многовековая, слежавшаяся и абсолютно не желающая ждать своей очереди.

— А-а-ах! — истерично завопил Спорыш. Его синие нити, не дожидаясь моего приказа, мгновенно вонзились в затылок поднятого гуманоида, гриб на моем плече затрясся и вспыхнул ослепительным светом. — Хозяин! Я вижу… Вижу все!