«Если оно не хочет оживать, ударь его посильнее. Если все еще не хочет — значит, оно слишком мертвое даже для нас. Либо ты просто плохо стараешься, либо Пыльные Боги решили, что тебе сегодня не везет. В любом случае, виноват ты, а не труп.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Успех с Синицей вскружил мне голову сильнее, чем эль из забродивших поганок. Птица — если это существо, состоящее из плесени и всепоглощающей злости, вообще можно так называть — кружила над моей головой и сухо шелестела. Пыльцы я в нее вбухал вдвое больше, чем собирался, ихора тоже плеснул на глаз. В отчете для Академии это называлось бы «уточнением дозировки». Отчета никто не ждал.

— Летит, родимая! — Спорыш на моем плече противно пищал и довольно пульсировал синим. — Прямо как твоя мечта о домике у моря — такая же облезлая и вонючая, но удивительно упорная!

— От вонючей плесени слышу. — Я продирался сквозь очередную завесу липких нитей. — Синица хороша для разведки и мелочи. Против Дракона она зубочистка.

— А что не зубочистка?

— Что-нибудь тяжелое, тупое и очень мертвое.

Грибница шумела. Справа с равными промежутками булькало, как в котле, который забыли снять с огня, сверху сыпалась шелуха, а ножка размером с колокольню скрипела так, будто ее раскачивали изнутри. Спорыш уверял, что это они разговаривают. Я спросил о чем. Он сказал, что не вслушивался: там в основном про сырость.

Мне это не нравилось. Некромант, который дергается от каждого шороха, быстро становится этим самым шорохом под каблуком более решительного коллеги или закуской для ожившей слизи, что еще противнее. Так что я не дергался. Я просто люблю знать заранее, сколько чего меня ждет. Единственная приятная неожиданность в моем ремесле — лишняя пара щупалец на свежеподнятом монстре.

Земля под ногами снова вздрогнула.

БУМ.

Звук шел чаще, чем раньше, и отдавался не в ушах, а в селезенке. Сверху щедро сыпало разноцветной спорой, будто кто-то стряхивал на меня скатерть.

— Он ждет, — прошептал Спорыш, и его усики тревожно зашевелились, щекоча мне левое ухо. — Сидит там, в глубине Ямы, хрустит костями неудачливых героев и думает: «О, новый гоблин! Надеюсь, этот будет поострее предыдущего». У него там небось целая коллекция таких, как ты, только уже в виде удобрений.

— Пусть хрустит. — Я перехватил посох. — Скоро я дам ему повод для несварения.

Шаг по грибному дерну уходил вглубь, как в перину, и выдавливал воду. Под сапогами хрустело: сухие веточки чего-то, что когда-то было частью гриба, и мелкие тельца — эти твари живут дня три, а может, и меньше, и помирают сами, никого не дожидаясь. На такой почве через месяц вырастет что-нибудь достойное подъема. Я взял на заметку это место — и, разумеется, потом его не нашел.

Мы вышли на прогалину — пространство, свободное от гигантских ножек, зато заваленное чьими-то очень старыми останками. В центре высился Монолит. На камень он не походил: скорее окаменевший ствол громадного гриба-паразита, черный от времени. Воздух вокруг него мелко вибрировал, и на зубах оседала кислая пыль. Земля у основания лоснилась от засохшего ихора.

И пахло там не просто гнилью. Гниль — запах ровный и скучный. А тут поверх нее лежал другой слой — резкий, железистый, свежий. Кого-то тут вскрыли, и недавно.

Он лежал среди наслоений вековой плесени. Грибной Буйвол: бока в хитиновых пластинах, на морде вместо рогов огромные трутовики, острые как бритва. Рана на боку была ровная, будто по нему прошлись гигантским мачете. Ихор еще не застыл до конца и блестел в полумраке красновато-черным металлом.

Я такой туши не видел ни на одном поле боя. А поля боя, где я подбирал материал, случались богатые.

— Слепое Око Савана! — выдохнул я, подходя ближе. — Какая роскошная туша. Сколько в ней нерастраченной энтропии…

— Хозяин, — Спорыш внезапно стал серьезным, даже свет немного притух. — Посмотри на срез. Это не хищник откусил. Это кто-то… или что-то… очень сильное и очень умелое. Дракон не пользуется мечами. У него когти размером с твою хижину.

— Мне плевать, кто его разделал. — Я уже доставал реагенты и раскладывал их на земле по порядку: ступка, нож, мешочки. — Мясо еще теплое. В метафизическом смысле. Синица! Спускайся!

Моя первая слуга камнем упала на тушу и деловито полезла в рану, пуская черные нити некроза. Синица обошлась мне в полдня и щепотку пыльцы. Тут одной моей воли не хватало: я примерился к туше и понял, что тяну ее, как один грузчик — шкаф. Значит, тянуть будем втроем. Синица, буйвол и Спорыш.

— Эй, поганка. Канал придется расширять.

— Насколько?

— Твои нити в его узлы. Я качаю, ты направляешь.

— А он?

— А он будет марионеткой на грибных нитях.

— Ты хочешь, чтобы я засунул свои нежные корешки в ЭТО? — Спорыш замерцал и подобрал усики. — Там же воняет хуже, чем из твоего подсумка! Там… там остатки чужой воли!

— Либо лезешь внутрь, либо я вырываю тебя и скармливаю Синице.

Спорыш проворчал что-то на своем грибном наречии — длинно, с переливами, явно про мою родословную до седьмого колена, — но начал удлиняться. Тонкие светящиеся нити потянулись от моей мантии к туше и сплелись с черными венами, которые успела проложить Синица.

— Дави его, поганка! — Я прижал посох к затылку буйвола. — Стань его нервами. Разум мой, рефлексы твои.

Через Спорыша в мои пальцы полезла чужая энергия — густая, горячая, с рывками, как бьется в силке зверь, которому еще есть чем биться. Она прогибалась под заклятием и опять поднималась. Я эту дрянь не подчинял, я ей вязал новый инстинкт вместо старого, и получалось коряво, зато держалось.

Ступки на этот раз не хватило, пришлось достать костяное долото. Хитин у буйвола — не мягкая плоть синицы, под такую броню активаторы иначе не заложишь. Я выбил на боках руны Тяжелого Савана и Глухого Повиновения и втер в них смесь костяной муки и толченого обсидиана — муку брал коровью, других запасов у меня не было, и я до сих пор не уверен, что она годилась. Держит же.

Шептать было бесполезно, и я запел. Низко, гортанно, на языке, от которого трескаются зубы: слова выходили из груди волнами и переходили в хриплый вой.

— Пыль к пыли, гниль к гнили! По праву того, кто не знает усталости! По слову того, кто не ведает жалости! Твоя воля — прах под моими сапогами. Твоя ярость — искра в моем горне. Не зверь, не гриб, но воин на службе Тлена! Слушай мой зов и забудь о покое!

Я влил в посох столько, что кость загудела, как рой потревоженных шершней. Зеленое свечение смешалось с синим светом Спорыша и черным туманом Синицы, и воздух у Монолита заискрился.

БУМ.

Земля вздрогнула так, что я едва не сел. Смех отдавался у меня в костях — если это был смех.

— Поднимайся! — Я ударил посохом в землю у самой головы буйвола и дал напор до упора.

Сначала было тихо. Только шипение реагентов. А потом…

ТРЕСК.

Хитиновые пластины на боках буйвола разошлись. Из них брызнул фонтан кроваво-черных спор. Существо задергалось. Его огромные грибные рога-трутовики медленно повернулись, соскребая вековую плесень с Монолита. Буйвол издал звук, который никогда не должен исходить из мертвого горла — протяжный, скрипучий стон, похожий на скрежет несмазанных ворот ада.

— Он встает! — вопил Спорыш. — Хозяин, он встает! И, кажется, очень хочет кого-нибудь растоптать!

Буйвол поднимался долго и тяжело, рвано, как сломанная кукла, — и все равно под каждой мышцей, прошитой нитями Спорыша, ходила такая мощь, что я на всякий случай отступил на шаг.

Спорыш вывел на затылок туши главный мицелиальный узел, и Синица вцепилась в него когтями. Дальше они работали в паре: она ловила мои приказы и переводила их на язык сокращений грибных волокон, он держал всю конструкцию от распада. Поводья были у меня.

— Мой Гнилой Воин… — Я оскалился. — Назовем его… Мясник.

— Оригинально, — фыркнул Спорыш и начал втягивать лишние нити обратно.

Потом меня повело. Я сел на корень, привалился к нему боком и некоторое время смотрел, как у сапога дергается лапка какой-то мелочи. Мутило, в затылок вбили гвоздь, а к горлу поднималась кислятина, которая приходит после хорошего расхода и от воды не проходит. Я все-таки хлебнул из фляги, и меня чуть не вывернуло. В Академии после такой работы я бы двое суток лежал в лазарете и требовал бульона. Тут посидел, поплевал желчью и полез вставать: тело — единственное, что в этом походе работало без нареканий. Немудрено — кое-что во мне не мерзнет, не устает и не боится уже девятый год, и я давно перестал этому удивляться.

— Про бочку помнишь? — Спорыш пристроился ближе к уху.

— Ту, которая мертвая.

— Я передумал, мертвая тоже пойдет. — Он помолчал. — Только большая.

— Ты за нее просил дважды, а работал один раз.

— Полтора! Первый считается за два, потому что было противно.

— Значит, полторы бочки.

— А это как делится?

— Никак. У тебя же нет ведра.

Спорыш обдумывал это довольно долго, а потом стал светиться ровнее — видимо, решил, что полторы больше одной, и на том успокоился.

— Ну что, господин Главнокомандующий Облезлым Полком, — сказал он наконец. — Не пора ли нам обратить внимание на ту жуткую вибрацию?

Я замер. Гул прекратился.

Тишина стояла та, что бывает перед падением потолка. Воздух у Монолита загустел и потяжелел, и в нем появился новый запах — земля после ливня, но такая крепкая, что засаднило в носу, а под ней что-то острое, вроде вспоротого брюха незнакомой твари. Я стоял, держась за посох, и прикидывал, в какую сторону бежать.

Из тумана, со стороны, противоположной Споровой Яме, вышло Нечто.

* * *

«Оставьте изящное фехтование и тонкие тактические маневры утонченным столичным дуэлянтам. Когда на тебя несется гора закованного в броню мяса, единственный весомый аргумент, способный продлить твою жизнь, — это встречная гора столь же безжалостной плоти.»

Десятник вольных наемников Старый Хряп

Вопреки моим опасениям и тайным надеждам, к нам вышел не Дракон, а Защитник. Существо, похожее на прямоходящего жука-переростка, закованное в броню из окаменевшего древесного гриба. В том, что можно назвать руками, оно держало грубый, выточенный из челюсти какого-то монстра, но явно функциональный клинок — тот самый «инструмент», который разделал буйвола.

Клинок и рана на боку Мясника совпадали. Я успел даже прикинуть угол.

— Прах его побери, — сказал я. — Это за мной пришли.

— За тобой, хозяин, за тобой! — Спорыш на плече затрясся, и свечение у него пошло в фиолетовый. — Ты каждый раз орешь на весь лес своей некромантией: «Эй, я тут, я ворую ваши грибы!» Это как звонить в обеденный колокол и надеяться, что гости не придут. Сначала был Ассенизатор — подтереть за тобой мелкие огрехи. Потом плесневики. А теперь ты поднял целую гору мяса, и к нам прислали тяжелую кавалерию. Ты слишком шумный некромант для этого тихого гниения!

В Академии это называлось бы иммунным ответом. Я, стало быть, заноза.

Защитник поднял свой костяной меч и издал вибрирующий ультразвуковой клик. Из теней начали выходить другие воины — помельче, но такие же целеустремленные.

— Хозяин, — Спорыш задрожал, — кажется, Дракону надоело смотреть спектакль и он решил устроить кровавое шоу. И мы в нем — те самые ребята, которые умирают в первой сцене!

— Не в мою смену. — Я перехватил посох покрепче. — Рано нам становиться удобрением для этой дыры. Мясник! В бой! Синица, целься в сочленения!

Буйвол взревел и пошел вперед, ломая грибные колонны, как сухой камыш. Началась форменная гриборубка.

Мясник врезался в Защитника с силой горного обвала, и удар отдался у меня в подошвах. Защитник улетел локтей на пять и пропахал в жирной почве борозду, но встал раньше, чем я успел обрадоваться, — быстро и без всякой натуги. Его меч пошел по дуге и снял с плеча Мясника кусок плесневелой плоти. Буйвол этого не заметил.

— Дави его! — каркал я, посылая импульсы через Синицу.

Я присмотрелся к его броне. Под пластинами шли фиолетовые жилы мицелия — те же, что у меня в буйволе, только толще и уложены аккуратнее. И двигался он не как зверь: он выбирал, куда бить. Кто-то держал его на поводьях, и держал лучше меня.

Обидно было даже не это. Обидно, что поводья у него были короче.

— Хозяин, слева! — взвизгнул Спорыш.

Из кустов вымахнула прыгучая тварь, помесь паука и поганки, и пошла мне в горло. Я выставил посох и успел вспомнить защитное плетение — успел на волос, потому что вспоминал я его последний раз на экзамене. Тварь влипла в щит и разошлась искрами и вонючей слизью. Слизь досталась мне на воротник.

— Тлен его подери! — я отступил к Монолиту. — Нам нужно больше контроля!

Дальше смотреть было особо нечего: Мясник и Защитник возились в грязи, ломая друг другу хитин, Синица носилась кругами и пыталась заразить мелких, а те просто от нее уворачивались. Потом Защитник ударил всерьез и отрубил Мяснику переднюю лапу. Буйвол лег на бок и продолжал грызть, выдирая из врага куски древесной плоти. Ему было все равно.

А вот меня выжимало. Каждое движение туши уходило из меня, как вода сквозь решето. Я начал прикидывать, на сколько еще таких движений меня хватит, и сбился на четвертом, потому что считать и держать поводья одновременно у меня не выходит.

Монолит стоял у меня за спиной. Стоял он там веками и все эти века копил в себе лесную силу, пока я тут щедро тратил свою.

— Ты с ума сошел! — Спорыш вспыхнул так, что на коре Монолита легла моя тень. — Это же древняя хрень! Она нас переварит и не подавится!

— Либо она, либо тот дружелюбный парень с мечом.

В моей неопубликованной работе по некро-микологии это называлось «Симбиотическая Трансмутация Потока». Красивое имя для приема, который я ни разу не пробовал и записал в главу «предположительно возможно».

Молитвы тут не помогали. Помогал контур, и контур должен был лечь без единой ошибки. Я высек костяным ножом на волокнистой коре три концентрических круга — Глиф Дистилляции Сути. Средний вышел кривоватым. Переделывать было некогда. В центр вонзил основание посоха.

— Спорыш! Ты садишься в середину и работаешь фильтром!

— Каким фильтром?!

— Оттуда пойдет сырая жизнь. Гони ее в тлен.

— А если не всю?

— А если не всю, меня разорвет.

— Хозяин, это очень плохая долж…

— Гифы. В центр.

Гриб взвизгнул что-то про тонкую натуру и алхимическое сито, но гифы уже вошли в матрицу и полыхнули ядовито-синим. Ругался он при этом непрерывно, и, судя по интонации, снова в основном про мою родню.

Контур замкнулся, и Монолит отозвался таким низким гулом, что у меня заныли зубы. Смертью там не пахло вовсе. Оттуда шло что-то другое — густое, старое, слежавшееся, как вода на дне колодца, которую никто не трогал сто лет. Левой рукой я тянул это из Монолита и пропускал через Спорыша, правой гнал в Мясника.

Буйвола раздуло. Отрубленная лапа отросла на глазах, только теперь она была черная и твердая, как обсидиан, — Монолит отдал свой мицелий. Рога вытянулись и пошли зазубринами.

Мясник поддел Защитника под панцирь, подмял и разорвал. Вопль оборвался на высокой ноте. Мелкие тут же ушли в туман — все разом, без команды. Стало тихо. Мясник стоял над останками, и дыры на месте глаз горели фиолетовым. Из угла разорванной пасти у него свисала чужая жила, и он ее не замечал.

— Мы… мы это сделали? — Спорыш обмяк на моем плече, свечение едва теплилось. — Хозяин, не делай так больше. У меня в шляпке звенит.

Я сел где стоял. Руки мелко дрожали, и я подержал их на весу, чтобы посмотреть, насколько, — вышло стыдно. Во рту стоял вкус ржавого гвоздя. Зато туша больше не проседала: то, что пришло из Монолита, схватилось внутри нее и держало некроз, как известь держит кладку. Я подергал за поводья туда-сюда. Держало.

— Есть, — сообщил я никому. — Не развалится.

Отдышавшись, я полез в останки. Не из почтения — из жадности: такой материал попадается раз в сезон, а у меня в подсумке оставалось на два ритуала и слезы.

Панцирь снимался пластами, как кора со старого пня. Под ним шел плотный войлок мицелия, а в войлоке лежало то, из чего Защитника собирали. Ключица. Человеческая, тонкая, обросшая по всей длине бурыми нитями, — они входили в кость и выходили с другой стороны, аккуратно, стежок за стежком. Рядом кусок кольчуги, вросший в грибную ткань так, что железо и мясо стали одним. Кольца были хорошей столичной работы, я такие видел на рыцарях, за которыми меня в свое время посылали.

Я сел на корточки и подержал ключицу в руках.

— Не смотри, — сказал Спорыш очень тихо. — Хозяин. Не смотри.

— Это тот?

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

— Я не знаю, их тут много. — Свечение у него ушло в серый и стало почти незаметным. — Их Большой Папа делает таких не из тех, кто заблудился. Из тех, кто перестал искать выход. Понимаешь разницу? Заблудиться можно к обеду. А это дольше.

Я положил ключицу обратно в войлок и зачем-то ее прикрыл. Толку в этом было ноль. Через неделю тут все равно все прорастет, и никакой разницы, лежит она в мицелии лицом вверх или вниз.

Кольчугу я забрал. Хорошее железо, а сентиментальность в моем ремесле не оплачивается.

Потом меня все-таки вывернуло — за Монолитом, чтобы не при них. Стоял я после этого, упершись лбом в холодную кору, и думал не про рыцаря, а про то, что аванс за эту работу я пропил еще в Тхынг-Баге, и Скряга Бронз, когда выдавал, трижды переспросил и трижды не поверил. Мысль была мелкая и удобная. За нее хорошо держаться.

* * *

Я закрыл глаза. В подвалах Академии узкие бойницы были заложены темным стеклом, чтобы солнце не портило материал, и пахло там мокрым камнем и белладонной.

— Адепт Амигол, почему ваш скелет хромает? — Магистр Ворчун тыкал костяной указкой в мою гордость: скелет гоблина-слуги, которого я собирал три ночи подряд.

— У него одна нога короче другой, учитель. Это был… э-э… физический недостаток при жизни.

— Осел. — Указка приложилась мне по затылку. — Некромант не восстанавливает недостатки. Некромант их исправляет. Нога короче — пришей кусок берцовой кости орка. Ребер не хватает — вставь прутья из могильной ограды.

— Но он же был такой.

— Он был. — Рубиновый глаз повернулся ко мне отдельно от головы. — А теперь он ваш.

Я тогда обиделся и полночи объяснял соседу по келье, что некромантия должна быть честной. Сосед спал. Через год его сожрало то, что он поднял из честного, ничем не улучшенного упыря.

— Спорыш. — Я открыл глаза. — Старик был бы доволен.

Земля вздрогнула. Дважды, коротко и очень ровно.

— Ему понравилось, — прошептал Спорыш. — Он хлопает.

— Не хлопает.

— Хлопает, хозяин. Я тут дольше живу.

Я поднялся, опираясь на Мясника. Стоял он неподвижно, как скала, и от него уже несло тем сладким тленом, за который Спорыш меня еще будет благодарить. Синица чистила крылышки у него на затылке и роняла на обсидиановую ногу мелкую черную труху.

— Идем в Споровую Яму. Пора знакомиться с хозяином балагана. И, клянусь Пыльными Мозгами, если эта чешуйчатая зверюга там жрет и ржет — я засуну ему хвост в… впрочем, сначала дойдем.