«Мертвая синица в руке лучше, чем живой дракон в небе. Если, конечно, синица не начала кусаться. Тогда лучше дракон. У него хотя бы зубы предсказуемого размера.»

Гоблинский Философ-Некромант Грызь Мозгоклюй

Споровой Синицей это зовут гоблины-следопыты. За птицу ее можно принять шагов с десяти, не ближе: «перья» — тонкие пластинки поганки, вместо клюва торчит шип, которым эта дрянь загоняет споры в чужое мясо. Крылатый вырост грибницы, и ничего больше. Зато мертвый. Окончательно и восхитительно мертвый: тельце подернулось серой плесенью, из пустых глазниц лезли белые нити мицелия.

— О, — колени щелкнули, когда я присел на корточки. — Вот это уже материал! Свежее гниение, сохранившаяся структура…

— И полное отсутствие скелета, — напомнил Спорыш. — Как ты собираешься его поднимать? За что зацепишь нити силы?

Я достал из складок мантии костяную ступку с пестиком, покрытую рунами по ободу, и разложил на коленях подсумок с реагентами.

Скелета действительно не было. В Гнилозубой Академии Мортис три года вбивал в нас: смерть статична, смерть предсказуема, тяни за то, что осталось твердым. Здесь твердого не было вовсе — плотные хитиновые волокна вместо костей, и на чем в них держится форма, я не знал. Значит, формулу править на месте. Прах его побери, придется импровизировать.

— Нам понадобится щепотка могильного песка, — бормотал я, — капля некротического ихора и… — я замялся, глядя на Спорыша. — Эй. Дай-ка немного своей пыльцы.

— Что?! — Спорыш раздулся. — Мой драгоценный репродуктивный материал для твоих грязных фокусов? Это… это домогательство!

— Это вклад в науку, — сказал я и, не дожидаясь согласия, провел пальцем по его шляпке, собирая липкую синюю пыль.

— Наука… — Гриб обиженно потускнел, но отодвигаться не стал. — Ты был самым вонючим вариантом, хозяин.

— Вариантом из чего?

— Из тех, кто шел мимо оврага. Их было… не помню сколько. Много. От одного пахло страхом — плохой запах, дешевый, — от второго вообще потом, а от тебя Тленом. Выдержанным. Качественным. Я как понюхал, так и решил: этот.

— Решил что?

— Что ты меня отнесешь. — Спорыш сжался и заметно побледнел. — Мне надо к Сердцу Грибницы, хозяин, а сам я… ну куда я сам. Я гриб. Синий гриб в одиночку далеко не уедет, а на некроманте очень даже. Ты умеешь заставлять смерть работать, а туда без этого не пройти, туда…

Он не закончил и сделал вид, что разглядывает свою пыльцу у меня на пальце.

Я начал растирать ингредиенты. Запах пошел такой, что даже у меня, привыкшего к ароматам склепа, заслезились глаза, а на языке остался медный привкус. Паста выходила черная и однородная, с редкими вспыхивающими искорками — это работали споры магического гриба.

Воздух сгустился и стал горячим, несмотря на всю влажность. Жужжание грибов усилилось и слилось с тем низким подземным гулом, который я слышал еще на подходе. Теперь он шел через ступни, вверх по костям, и от него ныли зубы.

— Это лес дышит, — сказал Спорыш. — Или не лес. Я не спрашивал.

Закончив, я отложил ступку и взял посох обеими руками. Кость под ладонями была гладкая, отполированная чужими последними касаниями; наконечник слабо мерцал зеленым. Я присел над трупом Споровой Синицы и очертил кончиком посоха контур.

— Так, схема стандартная, — пробормотал я. — Центральный узел… Периферийные связи… Энергообменники…

Схема была не стандартная. Точек, где у этой твари когда-то пульсировала жизнь, я не видел, поэтому ставил их там, где поставил бы у птицы, и надеялся, что грибница не заметит подмены.

Пальцами в тонких кожаных перчатках я нанес пасту: центр тушки, сочленения скривившихся лапок, безвольно раскинутые крылья и в самом конце — головка с бисеринками мертвых глаз. Паста зашипела на плесени, выпуская облачка кисловатого пара. Магия под кожей заворочалась, чуя добычу.

— Готово. — Я встал, выпрямился и расправил плечи под мантией, чувствуя себя если не Творцом, то Вершителем посмертных судеб как минимум.

Энергия потекла через руки в кость посоха и собралась на наконечнике. Зеленое свечение стало ярче и запульсировало в такт дыханию.

Ритуалом это называть было бы неприлично. Процедура. Проверка материала. Правда, и на проверке можно спалить останки в труху, а можно получить что-нибудь такое, за что в Академии ставили «неудовлетворительно» и заодно меняли аудиторию.

Я открыл глаза. Посох гудел и вибрировал. Наконечник я поднес к центру грибного трупа и уперся. Сопротивлялось само разложение, которому мешали доделать работу.

— Слушай внимательно, недо-птица, — прошептал я. — По велению Гнилого Оскала, по закону Вечного Тлена… Встань. Не как живое, но как инструмент. Стань моим глазом в этой чащобе.

И влил силу — холодную, черную, как бездна между мирами. Мортис на этом месте сказал бы: тяни за сухожилия. Сухожилий не было, были нити, и на полном токе они сгорели бы в первую же секунду. Сколько силы держит одна грибная нить, я тогда не знал и, честно говоря, до сих пор не знаю — что-то смешное, меньше, чем уходит на палец скелета. Пришлось плести медленно, как паутину.

Закрыв глаза, внутренним взором я увидел структуру синицы: лабиринт тончайших капилляров, заполненных газом. Они начали заполняться моей волей.

— Ну же, — Спорыш притих и говорил теперь почти шепотом. — Давай, хозяин. Сделай ее «не-живой».

Синица дернулась. Сначала одно крыло — пластинки сухо зашуршали друг о друга, — потом другое. Из «клюва» вырвался тихий свист выходящего воздуха. Она перевернулась на лапки, похожие на скрюченные корешки.

Успех. Она стояла — жуткая, покрытая плесенью, воняющая старым подвалом, но стояла.

— Кукареку, — заметил Спорыш. — Теперь научи ее приносить тапочки.

Тапочки подождали. Синица подогнула лапки и начала ввинчиваться в землю — корешки нашли мокрое и потянули домой, к своим. Сколько я поднимал мертвечины, столько такого и не видел: мертвое орочье колено никуда не тянет, оно лежит там, где его положили.

— Куда? — Я придавил ее волей.

Пришлось перебирать точки заново и выжигать ту, что отвечала за это самое «домой». Как выжигал — объяснить не могу. Нашел место, где тянуло сильнее всего, и держал там холод, пока не перестало тянуть. В Академии за такую формулировку в отчете меня бы отправили переписывать.

— Ты ей что-то отрезал, — сообщил Спорыш.

— Родину.

— Хозяин, это жестоко. Мне нравится!

Я направил волю, приказывая ей взлететь. Синица замахала крыльями, подняла облачко серой пыли и держалась в воздухе — неровно, дергано, но держалась. Мой первый грибной зомби.

Руки после этого затряслись так, что я сунул их под мантию. Перчатки склеились пастой, подол набрал воды и висел, как тряпка на веревке, а слюна, когда я сплюнул, вышла серая. Зато под ребрами разлилось то самое тепло, за которое я и держусь в профессии.

— Половина моя, — заявил Спорыш.

— Что?

— Пыльца чья? Моя. Значит, половина птицы моя. Я, между прочим, отдал репродуктивный материал, а он не восстанавливается за один день, это… ну, дней пять, если сыро. А если надо быстрее, то поглощать много-много еды.

— Тогда питайся плотнее, поганка, иначе пойдешь на ингредиенты сам.

Гриб обиженно надулся. Потом подумал и его тонкий усик нырнул куда-то вглубь компоста под моими ногами. Гифа явно сыто вздрогнула и мигнула пролетевшей по ней искрой.

— Назовем ее Синькой.

— Ее зовут Синица.

— Это не имя, это порода! Ты бы себя назвал Гоблин?

— Меня так и зовут. Чаще, чем Амиголом.

— Когда лес будет мой, — мечтательно протянул он, — я тебе разрешу поднимать тут кого захочешь. Кроме синих. Синих не трогай.

В смете Вольных рот эта синица, между прочим, не значилась никак. Скряга Бронз, их казначей, выдавая аванс, трижды переспросил, сколько мне нужно на реагенты, и трижды не поверил. Аванс я, впрочем, потратил еще в Тхынг-Баге, и на что именно — вспоминать было сейчас не время.

Земля под ногами завибрировала. Гул драконьего сердца шел откуда-то из-под корней всего леса, а эта дрожь была мелкая и близкая, как половица под чужими шагами.

— Хозяин… — Спорыш вспыхнул ярко-пурпурным. — Помнишь, я говорил про Ассенизатора? Кажется, он привел друзей.

Из-за монолитной грибной башни, которую я недавно изучал, начали вываливаться плесневики — комки разумной слизи, облепившие остатки каких-то лесных зверей, уже неузнаваемых под слоем зловонной жижи. Они двигались перекатами, оставляя за собой жирный след, и их было много.

— Прах и пепел! — Я вскинул посох. — Синица! В атаку!

Мой маленький мертвый слуга спикировал на ближайшего плесневика. Раздался мокрый шлепок — так старая половая тряпка врезается в лицо пьяного и буйного трактирного завсегдатая. Шип вошел в слизистую массу, синица выпустила заряд моей энергии, и плесневик зашипел, съежился и растек черной лужей.

— Неплохо! — ахнул Спорыш. — Но их тут штук двадцать!

— Значит, мне нужно больше материала. — Азарт уже перебивал страх, а вместе с азартом пришел голод: жрать хотелось так, будто я весь день копал. — Спорыш, держись крепче. Сейчас мы будем заниматься массовым производством!

Я ударил посохом о землю, посылая волну силы к той самой горе гнилья, «ощупывая» ее своим внутренним зрением. Если там кладбище, то пришло время устроить на нем день открытых дверей.

* * *

«Запах надвигающейся смерти всегда одинаков, будь то в засушливых орочьих степях или в эльфийских чащобах. Но если в разгар боя вдруг пахнуло так, словно целое стадо троллей неделю питалось одной тухлой капустой, можешь расслабиться. Это просто некромант взялся за серьезную работу.»

Капитан вольных наемников Брон Ржавый

— Хозяин, ты только посмотри на них! — Спорыш задрожал и налился тревожным пурпуром. — Плесневики! Они как сборщики податей в конце осени: если пришли, вытрясут все, включая мицелий из пяток. И они очень, очень голодны!

Двадцать, нет, уже около тридцати аморфных комков разумной слизи перекатывались через корни, хлюпая, как вода в дырявом сапоге. Все, что попадалось по дороге, они облепляли и растворяли.

— Гнилой Оскал мне в свидетели, — прорычал я, вскидывая посох. — Если этот лес хочет войны, он ее получит. Синица! Заражай!

Маленький крылатый уродец качнулся в воздухе и спикировал на авангард. Это было падение камня, обмотанного в поганки. Синица врезалась в самого крупного плесневика, шип вошел в слизистое ядро.

Слизь под шипом почернела и пошла волокнами, из вязкой и полупрозрачной сделавшись ломкой. Черная сеть некроза поползла по телу. Пыльца Спорыша, надо думать, сработала мостиком между моей волей и грибной природой этой дряни — тогда я решил, что мостиком, и слова лучше до сих пор не подобрал.

— Гляди-ка! — ахнул Спорыш. — Птичка-то ядовитая!

Соседний плесневик коснулся зараженного и почернел тоже. О, Боги Пыли.

— Хорошая девочка. — На физиономию наполз довольный оскал. — А теперь… Главное блюдо.

Я развернулся к горе гнилья. Она возвышалась надо мной серо-зеленым горбом и пахла трупной сладостью так, что слезились глаза. Синица давала мне минуту, может две. Значит, тяжелая пехота из компоста, и немедленно.

Руки сами вычерчивали остатками пасты на склизкой поверхности руны формы, оживления и подчинения. Следы пальцев налились темным дымом и зашипели, как змеи на раскаленной сковороде.

— По велению Пыльных Предков, по праву Мастера Тлена… — я вонзил посох в податливую рыхлую массу, в самый центр наспех начертанной схемы. — Соберись! Встань! Облекись в форму моей ярости!

Масса пошла вверх, и тут я понял, что просчитался с плотностью. Труха. Такое поднимется и сложится обратно под собственным весом, а я даже не успею отойти.

— Спорыш! — Откат уже тянул силу из жил. — Нити! Соедини ей внутренности, иначе получим очень большую и очень мертвую лужу!

— Ты требуешь невозможного, хозяин! Я гриб, а не ткацкий станок! — вопил паразит, но его тонкие, как паутина, гифы уже прорастали из моей мантии прямо в гору гнилья. — С тебя бочка лучшего перегноя, если мы выживем!

Энергия Смерти хлынула из посоха фиолетовыми молниями, прошивая цель насквозь. С протяжным влажным хрустом гора начала подниматься.

Ног у Голема не было — он опирался на широкое колышущееся основание, похожее на слизняка. Лица тоже не было, только зияющая трещина поперек того, что следовало считать головой. Из «рук», спрессованных из мертвых трутовиков, сочился ихор.

— Компостный Голем, я выбираю тебя! — прохрипел я, едва держась на ногах.

Чудовище утробно рыгнуло — иначе этот звук не описать — и обрушило пудовый кулак на толпу. Тварей размазало по корням в безвредное пюре.

— Бей их, старший братец! — Спорыш подпрыгивал у меня на плече. — Разноси все в труху!

Синица тем временем вошла во вкус. Она носилась над месивом, оставляя за собой шлейф черных спор, и один из зараженных — тот, что покрупнее, с чьим-то рогом, торчащим из бока, — развернулся и полез на своего же соседа. Грибная гражданская война, дирижируемая гоблином в грязной мантии.

Потом земля вздрогнула.

БУМ. БУМ.

Голем стоял на месте, значит, не он. Вибрация шла из глубины Споровой Ямы, воздух стал горячим, а облака спор над нами закрутились в воронку.

— Он смотрит, — прошептал Спорыш и стал тише травы. — Большой Папа наблюдает за твоим цирком, Амигол. Кажется, ему весело.

Взгляд я почувствовал загривком. Тяжелый, старый, пахнущий грозой и вековым разложением. Нападать он не собирался.

Голем работал как молотилка. Плесневики сообразили, что добыча им не по зубам, и начали отступать, растворяясь в тенях леса. Синица со свистом — из клюва вылетел клочок трухи — приземлилась на «плечо» нашего танка.

— Мы… живы? — Я опустился на корень. Уши звенели, во рту стояла та солоноватая пустота, которая всегда приходит после большого расхода.

— Живы, хотя пахнем теперь так, что нас не примут даже в аду. — Спорыш расслабился и снова стал уютно-синим. — Хозяин, твой Голем… э-э… тает.

Голем терял форму. «Руки» отвалились кучами слизи, туловище оседало обратно в гору мусора, связующие нити Спорыша лопались с тихим звоном. Держать его было нечем.

— Пусть тает, — выдохнул я и закрыл глаза. — Слизь и желчь, я выжат как лимон.

— Про бочку не забыл?

— Какую бочку?

— Лучшего перегноя. Мы выжили, хозяин. Условие выполнено.

— Мы выжили не полностью.

— Это как?

— Голем умер.

— Голем и был мертвый!

— Значит, и бочка будет мертвая.

Спорыш замолчал, обдумывая, обманули его или нет.

Отступали плесневики не как стадо. Сначала откатились задние, за ними те, что были ближе, и последний убирался, не поворачиваясь ко мне спиной, — если у слизи есть спина.

— Мелочь, — сказал Спорыш. — Это была мелочь, хозяин. Мелочь всегда первая, ее не жалко, ее лес отращивает за ночь. А потом приходят те, которых он делает из заблудившихся. Из тех, кто сам сюда зашел и не вышел. Я не хочу про них.

— Тогда не говори.

— Я уже не говорю.

Тишина леса казалась теперь почти ласковой. Где-то вдалеке еще хлюпали плесневики, Синица чистила грибные перышки на остатках Голема.

Пальцы не разжимались. Я отдирал их от посоха по одному, левой рукой, и они гудели, будто я весь день колотил киркой по мерзлому. В подсумке нашлась полоска вяленого не помню чего — брал в Тхынг-Баге как мясо, а на вкус оно было ближе к подошве, зато соленое. Сжевал всю. Голод после большой работы приходит такой, что я бы, пожалуй, доел и Голема, будь он посвежее.

Мысли уплыли назад — в те времена, когда мир был сухим и пах старым пергаментом и благовониями Академии.

* * *

— Адепт Амигол! — Голос Верховного Некроманта Мортиса скрипел, как могильная плита. — Объясните комиссии, почему ваша дипломная работа пытается съесть стул председателя?

Я стоял в центре белоснежного мраморного зала и обливался холодным потом. Минутой раньше на столе перед профессорами лежал мой «Универсальный Скелет-Слуга», собранный из костей трех разных собак и одной очень недовольной курицы. Теперь он перебрался на пол и искал пропитание, а на конструкты контроля, которые я накладывал всю ночь, ему было плевать.

— Видите ли, мастер… — начал я, стараясь не смотреть, как скелет курицы вцепился клювом в резную ножку дубового стула. — Я внедрял теорию Постоянного Голода. Для мотивации. Если зомби хочет есть, он выполняет команды быстрее, в надежде на вознаграждение.

— Голод — стимул для живых, идиот! — прорычал Мортис. — Некромантия — это дисциплина и порядок! Смерть статична! Смерть предсказуема!

Тут мой скелет-пес решил, что мантия Мортиса подозрительно похожа на большой кусок вяленого мяса, и прыгнул. Треск ткани и вопль председателя комиссии до сих пор согревают мне душу в холодные ночи.

Пса, кстати, так и не поймали. Он ушел в подвалы Академии и, по слухам, жил там еще года три, объедая крысоловки; младшие адепты его подкармливали и звали Дипломом. Мне за это записали отдельный выговор, хотя я его даже не кормил — у меня денег не было.

Отчислить меня тогда не отчислили. «Слишком много хаоса», говорили одни. Другие напирали на неуважение к покою усопших, и это было обиднее: покой усопших я как раз уважаю, он дешево обходится. Некромантия по их науке — работа в перчатках. Поднял, приказал, упокоил, вымыл руки.

Видели бы эти чистюли меня сейчас: сижу в луже грибного сока, на плече говорящий паразит, снова ищущий что-то съедобное в округе, а в подчинении одна-единственная плесневелая синица.

— Хозяин? Ты еще живой? — Спорыш ткнул меня усиком в щеку. — А то я уже начал присматривать, как лучше прорасти сквозь твои ребра.

— Спи, зараза. — Я открыл глаза. — Вспоминал, за что меня в приличном обществе больше не ждут.

Синица послушно замерла, ожидая команды. Некроз внутри нее пульсировал и просил, чтобы его пустили дальше.

— Знаешь, Спорыш, — я поднялся, опираясь на посох. — Мортис учил: смерть статична. Мортис никогда не был в этом лесу.

— И что?

— И то, что здесь ее едят. Ее ест сама земля, а то, что по земле ходит, — не переваривает. На своей шкуре я это тогда еще не проверил.

Земля качнулась снова — на этот раз похоже на глубокий довольный вздох. Дракон одобрил мои воспоминания. Или прикидывал, каков я буду на вкус, когда до этого дойдет дело.

— Идем, — сказал я, поправляя мантию, которая уже на три четверти была в пятнах плесени. — У нас впереди еще много «уроков». И, чует мой нос, следующий будет по крупной анатомии.

Синица взлетела и описала круг над моей головой. Плесневики в кустах почтительно дрожали и расступались. Если, чтобы завалить Грибного Дракона, надо самому стать немного грибом — стану. Желательно очень ядовитым.