«Истинный мастер темных искусств знает три сотни сложнейших заклятий, чтобы подчинить смерть. Но есть всего один надежный способ избежать ее самому — бежать прочь быстрее, чем противник перебирает своими ложноножками.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

— Проклятье… — выдохнул я.

Воздух изменился. Тишина осталась, но в ней теперь кто-то стоял. Запах слизистой ментоловой гнили усилился настолько, что у меня заслезились глаза. Некроманты чувствуют Смерть; я работаю с ней столько, что узнаю ее по одному сквозняку. Сейчас тянуло другим. Ненасытностью. Что-то огромное, скрытое за пеленой спорового тумана, сделало вдох.

— Прах тебя побери, — выдохнул я, моментально забыв про реагенты и мертвые грибы. — Кажется, грибы с зубами все-таки существуют.

Я выпрямился и нащупал на поясе костяной нож. Глаза шарили по полумраку между грибными колоннами. Ничего. Только сумрак, плесень и гигантские безмолвные грибы. Ладонь на рукояти была мокрая, и я вытер ее о мантию.

— Кто там? — спросил я в пустоту. Голос прозвучал слишком громко и тут же увяз в гулком эхе.

Ответа не последовало. Что-то огромное двигалось параллельно мне, за колоннами. Или под ними, в этой жирной хлюпающей земле. Я отступил на шаг, не сводя глаз с теней. Смешанные в пасту реагенты остались лежать у моих ног.

Потом раздался звук. Очень тихий: что-то большое и скользкое ползло по мокрой земле совсем рядом. Чавканье и хлюпанье, только гораздо ниже и тяжелее, чем мои собственные шаги. И вонь — как кошмар гоблинского повара. Что-то было прямо тут.

— Что за…? — начал я, поворачивая голову туда, откуда доносился звук. Но не успел договорить.

Из тени между двумя исполинскими «ножками», которые теперь казались мне пальцами огромной закопанной руки, медленно выплыло Оно.

— Великие Пыльные Мозги, что это за грибное непотребство?

Слизевик-Переросток. Куча колышущейся плоти без формы и краев, покрытая мириадами мелких дрожащих грибков. Она уже знала, где я, — унюхала, увидела, я так и не понял чем.

— Хозяин… — Спорыш давно перестал хихикать, и свет у него стал тусклым, почти серым, будто эта мелочь пыталась слиться с моей мантией. — У нас проблемы. Это — Ассенизатор Ямы. Он не любит конкурентов по переработке отходов. А ты для него — очень шумный и пахучий отход.

Ноги уже разворачивались, а голова считала: можно ли такое поднять и нельзя ли отрезать кусок для анализа. Иногда мне кажется, что моя профессия — не призвание, а хроническое заболевание.

Масса ползла ко мне медленно и без остановок. Вблизи она оказалась крупнее, чем показалось сначала: с небольшого гоблина, только вдвое шире и ниже. И она гудела. Не звуком — тем местом, которым некромант чует мертвое. Всякая нежить, что проходила через мои руки, была холодной, как погреб. Эта грелась.

— Отлично, — выдохнул я, сжимая рукоять костяного ножа до побелевших костяшек. Нежить, которая греется. Этого мне и не хватало.

Куча замедлилась, будто принюхиваясь, и встала шагах в пяти, колыхаясь и источая свое тошнотворное амбре. Глаз у нее не было. Смотрела она все равно.

Так мы и стояли: она колыхалась, я держал нож. Потом раздался негромкий влажный хлопок, и от ее поверхности, словно от лопнувшего пузыря, отделилось облачко. На пыльцу это не походило — темные, жирные крупинки. И летели они прямо в меня.

Гоблинские носки! Я отшатнулся и задрал край мантии на лицо. Дышать этим я не собирался ни при каких гонорарах.

— План Б! — выкрикнул я, вскакивая на ноги.

— А какой у нас план Б? — пискнул Спорыш.

— Бежать и орать! — я развернулся и припустил по тропе так, как не бегал со времен встречи с женой бургомистра в его же спальне.

Мантия зацепилась за что-то шипастое и порвалась на подоле — узнал об этом только на бегу, по сквозняку под коленями. Один раз я перепрыгнул корень и приземлился не в грязь, а во что-то мягкое и хрустящее, что оказалось грудой прошлогодних шляпок; они брызнули облаком спор, и весь следующий десяток шагов я бежал зажмурившись, ориентируясь по собственному визгу Спорыша с левого уха. Дважды я был готов поклясться, что слышу за спиной хлюпающее дыхание, и оба раза это оказывалось моим собственным.

* * *

Я сидел, привалившись спиной к огромному, относительно сухому Трутовику, и тяжело дышал. Легкие горели, словно я наглотался раскаленных углей. Перед глазами все еще мельтешили черные мушки и воспоминания о бешеной скачке через какие-то буераки, будто в меня вселился дух перепуганного лося.

— Мы… оторвались? — прохрипел я, глядя на свои трясущиеся руки.

Спорыш, который во время бега предусмотрительно спрятался в складках моей мантии, медленно и неохотно высунул свою сморщенную физиономию наружу.

— Думаю, да. Он слишком жирный для таких маневров. Но хозяин… — Свечение у него опустилось до тусклого. — Ты понял, что было-то? Твоя магия тут чужая. Ты командуешь смертью, а тут смерть — это… это не конец, это когда все только начинает расти, я плохо объясняю. Переучивайся. Или пойдешь в следующего Слизевика третьим слоем.

Я не ответил. Отвечать не было сил — вместо этого я осмотрел ладони: ссадина на костяшке, там, где рукоять ножа врезалась при беге, и грязь до самых локтей, будто я не бежал, а полз.

Я развязал подсумок и пересчитал потери. На бегу пришлось изобретать: пузырек жабьей слизи ушел на липкую ловушку, соль с подземного озера Эльфийских плакальщиц — от нее Слизевик расчихался так, что потерял мой след. Соль эту я берег четыре года. Или пять. Брал у контрабандиста, который клялся, что плакальщицы наплакали ее сами, и цену держал соответственно. Соль было жалко больше, чем слизь: слизь я хотя бы потратил с толком — на дело, а не на панику.

От тропы я, слава Пыльным Мозгам, ушел недалеко, хотя петлял зайцем меж столбов вековых грибов. Спорыш всю дорогу пискляво орал про хищную плесень и про овраг, в который я почти влетел. За овраг я даже временно расхотел пускать его на ингредиенты.

Еще одно везение случилось где-то в середине моего грандиозного побега от Слизевика: на шипастом отростке старого гриба, склонившегося над тропой, повисла старая, сильно потрепанная сумка. Видимо, осталась от какого-то заплутавшего в этих прожорливых дебрях бедолаги. Гоблинская предприимчивость не дала мне просто пробежать мимо, так что внезапный приход чужого имущества был приятным бонусом.

Разглядеть содержимое удалось уже на привале. Среди непонятной трухи нашлись лишь тройка сухарей да осколок птичьей кости. Я достал из сумки черствый сухарь. На нем уже проступала нежно-зеленая плесень. Съел вместе с плесенью.

— Знаешь, Спорыш, — сказал я, откусывая кусок, который на вкус напоминал подошву. — Я некромант. Я учусь всю жизнь. И если этот лес хочет, чтобы я стал его учеником… что ж. Надеюсь, он не берет плату за обучение вперед.

Я посмотрел вглубь леса. Там, в темноте, что-то пульсировало — огромное и очень голодное. Дракон ждал.

— Поспи, хозяин, — Спорыш начал выпускать мягкое, успокаивающее свечение. — Я послежу. Обещаю не есть твои уши. По крайней мере, до рассвета.

Земля под спиной была неровной, все норовила подсунуть под ребра корень или камень, но переползать на новое место я не стал: сил хватило ровно на то, чтобы вытянуть ноги. Спорыш угомонился первым — его свечение просело до едва заметной синей точки, экономной, как огарок свечи в ночь получки, будто и у грибов есть представление о бережливости.

Я припрятал оставшуюся снедь поглубже в свой подсумок, как запас на тяжелые времена. Чужую сумку, что рассыпалась от сырости на нитки — в хищные заросли, на поживу Грибнице. Я закрыл глаза. Лес дышал, и я почему-то дышал с ним в такт. И это был всего лишь первый день.

* * *

«Если плесень вдруг начинает вежливо здороваться и интересоваться твоим самочувствием, беги без оглядки. Местная флора никогда не задает вопросов из праздного любопытства, она лишь оценивает вкусовые качества будущего перегноя.»

Выдержка из справочника по выживанию в Диких Землях

Утром лес выглядел точно так же, как ночью. В этом была своя честность.

Спал я скверно и не спал толком: то принимал очередной гриб за наклонившегося над собой Слизевика, то дергался от звука, который потом оказывался всего лишь Спорышем, деловито обгладывающим что-то в темноте. Тело ломило в тех местах, где еще вчера не болело ничего, — а мест таких набралось на добрый десяток. Правое колено хрустело при каждом шаге громче левого, и я решил, что это, должно быть, знак свыше — колено предупреждало о неприятностях заранее, а я просто впервые прислушался.

Провал с той мелкой пороховью, что росла на самой опушке, обошелся мне дороже реагентов: у критика на моем плече появилась свежая тема, и он был явно намерен эксплуатировать ее до самой Споровой Ямы.

Я до сих пор не понимал, какого Пыльного Червя это синее недоразумение делало в том овраге за три лиги от границы Грибницы. Разумные грибы не гуляют сами по себе по обычным болотам — они сохнут там быстрее, чем гоблинское горло после походных сухарей. Он сидел на обломке старой купеческой телеги, вцепившись в кусок просоленной кожи, и выглядел на редкость целеустремленным для плесени. Сидел так, будто ждал именно того, кто пахнет свежим погостом.

— Хозяин, а хозяин, — не унимался критик. — А правда, что у тебя вчера ритуал не сработал, потому что ты забыл сказать «пожалуйста»?

— Формулы не нуждаются в вежливости.

— А может, дело было в вежливости, а не в формуле? Мертвые тоже чувствуют. Ну, почти. Раньше могли.

Вздохнув — действие вредное, но иногда необходимое для снятия напряжения, — я направился дальше, вглубь зарослей Грибницы. На вихляющую тропу, единственную видимую дорожку, я плюнул. Сапоги с трудом продирались сквозь плотную грибную поросль, причем подвязанный мицелием правый держался бодрее целого левого.

Чем дальше, тем страннее: грибы срастались друг с другом в живые арки и тоннели, а у подножий вились грибы-кораллы, светившиеся слабым фосфором. Отдельными организмами это все не было. Одно целое, живое. Или неживое — что для некроманта в разы интереснее.

Один тоннель из сросшихся шляпок оказался достаточно длинным, чтобы в середине стало по-настоящему темно, и я шел на ощупь, считая шаги вслух, — привычка, оставшаяся с тех пор, как на третьем курсе нас гоняли по катакомбам Академии с завязанными глазами. Тогда я насчитал сто сорок два шага и уперся лбом в стену. Сейчас досчитал до тридцати и вывалился на свет, щурясь, будто вышел из погреба в полдень.

Дальше шел, внимательно осматриваясь по сторонам. Искал признаки «гнилья» — той самой благословенной трухи, на которой стоит мое ремесло. Мертвая ткань, умирающая материя, чем масштабнее, тем лучше. Мелкая шляпочная пыль с опушки — это для новичков. Мне нужны были гиганты! Те, что прожили свой грибной век и теперь готовы служить Вечному Призыву.

Провал на опушке до сих пор сидел под ребрами. Я пересек полконтинента, чтобы добраться до прославленного места силы, а мне подсунули… грибные сопли. В чаще должно было найтись что-то стоящее — хоть один приличный мертвый остов.

Земля в одном месте была другая — не привычная бугристая жижа, а ровная, почти опрятная проплешина мха, будто кто-то специально расчистил место для отдыха уставшего путника. Я как раз собирался этим воспользоваться, когда Спорыш вцепился усиками мне в ухо с силой, которой я в нем не подозревал.

— Стоп, стоп, стоп! Хозяин, это Мицелий Пожирателя!

Я замер, занеся сапог на полпути. Ничего особенного взгляд не находил: мох как мох, разве что слишком ровный и с легким сладковатым душком, каким пахнет забытая на солнце дыня.

— Он что, кусается?

— Он не кусается. Он ждет. Наступишь — и через минуту у тебя не будет ноги, а через пять не будет тебя, а он даже не почешется, потому что ему спешить некуда.

Я попятился, тщательно обходя проплешину по широкой дуге, и мысленно пересчитал шаги: два в сторону, шесть вдоль, и только потом обратно на тропу. Спорыш еще долго ворчал у меня над ухом про хозяев, которые не смотрят под ноги, хотя у них для этого целый гриб-компаньон на плече, ел бы поменьше, а слушал побольше.

Один раз я решил, что повезло. Под аркой из сросшихся шляпок лежал сапог. Не гоблинский — длинный, с окованным носком, из кожи, за которую в Столице просят как за пол-лошади. Я поддел его посохом. Сапог был полон грибов, они росли изнутри наружу, и того, что положено находиться в сапоге, в нем не было вовсе: ни косточки, ни пряжки, ни обрывка ремня.

— Это старенькое, — сообщил Спорыш. — Это уже все, это уже лес.

Кости бы я взял. Костей не было. Я покосился в ту сторону, откуда пришел. Ровная опрятная проплешина осталась в добрых тридцати шагах позади, но я все равно на всякий случай передвинул подсумок с реагентами на другой бок — подальше от земли.

— Хозяин, — пропищало синее недоразумение. — Ты ковыряешь этот мусор с таким азартом, будто там заначка твоей бабушки! Зачем тебе искать кости, когда вокруг столько первоклассной слизи? Доверься мицелию!

— Не пищи под руку, — огрызнулся я, вытирая рукавом со лба пот, смешанный с едкой пыльцой. — Некромантия — это наука. Дисциплина о перераспределении… неважно. Если материя мертва, она обязана подчиняться.

— А если не обязана?

— Тогда идиотом выглядит закон Пыльных Богов, а не я.

— А если Пыльные Боги идиоты?

— Тогда я их лучший выпускник, и это многое объясняет.

Спорыш примолк — редчайший случай, когда ему нечем было крыть, — и я позволил себе полюбоваться тишиной ровно три шага, прежде чем он снова взялся болтать, на этот раз про какого-то дальнего родственника, который якобы умел разговаривать с плесенью на «ты».

Я остановился у гриба с ножкой вдвое толще опушечных и постучал по ней костяным посохом — достал его из заплечного мешка еще на привале. Звук вышел глухой, как по дереву, но с вязким эхом. По трещинам медленно стекала прозрачная маслянистая жидкость. Живой. Слабое, чужое биополе, но живой. А мне нужно было мертвое без остатка.

Сквозь завесу висячих грибных усиков и ветвящихся «корней» — мицелий проклятый, никак не запомню, как это у них правильно, — я увидел гору грибной плоти. Серо-зеленая, с ввалившимися боками, и пахла она разложением. Я успел прикинуть, во что такую можно превратить, когда под самым ухом запищало.

— Боги Пыли здесь зачахнут от влажности, — хохотнул Спорыш. — Гляди лучше под ноги, хозяин! Там лежит кое-что интересное для твоих поисков.

Второй день похода, а из трофеев у меня — рваный подол, ободранные костяшки и чужой пустой сапог. Скряге Бронзу, доведись ему сейчас заглянуть в мою смету, было бы что вписать в графу «неликвид».

Здесь, в глубине, мертвая тишина кончилась: вокруг чавкало, лопалось и сочилось. Воздух от спор стал такой плотный, что его можно было жевать. И прямо передо мной, у подножия гигантского, почерневшего от старости гриба-трутовика, лежал идеальный образец для некро-микологии.