«Лес вечно таит в себе загадки. Порою под листвой прячутся обычные сыроежки. Иной раз — крайне злобные поганки. А временами натыкаешься на такие грибы, которые искренне видят в тебе лишь отменную порцию свежего удобрения. И, поверьте старому гоблину, разница между ними ничтожна.»

Гоблин-Следопыт Нюхль Востронос

Шаг внутрь — и край леса исчез за спиной, словно его вырезали невидимым гоблинским ножом. Потолок над головой был набран из самых мерзких поганок, какие только можно вырастить, и вся постройка больше всего походила на склеп, поставленный каким-то грибным богом-извращенцем под собственные исполинские споры.

— Идем, — сказал я. — Нам еще нужно найти место для лагеря, где меня не съедят во сне.

— О, я знаю такое место! — воодушевился Спорыш. — Там всего лишь пара трупных личинок-переростков, но они такие милые, когда спят…

Я вздохнул и шагнул в темноту. Первый день в Грибнице только начинался, а я уже мечтал о самом глубоком и вонючем подземелье Столицы. Там хотя бы грибы не пытались с тобой разговаривать.

— Дракон близко, — прошептал Спорыш. Свечение у него посерело и запульсировало. — Большой Папа чувствует твою смерть, некромант. Он не любит тех, кто ворует у него мертвецов.

— Пусть привыкает, — я нащупал на поясе флакон с костной пылью. — Я не просто ворую мертвецов. Я заставляю их работать сверхурочно.

— Ох, дом, милый дом! — противно пропищало синее недоразумение слева. — Хозяин, гляди, как уютно! Давай приляжем во-о-н в ту кучку приветливой плотоядной плесени?

Я уже привычно хлопнул ладонью в перчатке по наплечнику, но мелкая пакость так же привычно успела спрятать тельце в глубинах ткани. Вот же прицепилась зараза. Еще и здоровается с каждым встречным-поперечным представителем местной флоры: «Здравствуйте, господа Вдовьи Колокола!», «Гнилотрубные Паломники — мое почтение!»

Господа Вдовьи Колокола нависали над тропой куполами в два моих роста, присыпанными серебристой пылью. Паломники ползли по темной земле мокрыми комками плоти, неторопливо, с видом уже пообедавших.

Мелкие грибы, похожие на гнилые зубы, криво торчали из бурой плесени, покрывающей все, что не было грибной ножкой или тропой. Сама плесень тускло светилась в полумраке, мягким, болезненным светом, словно какой-то шутник решил подсветить тухлым фосфором отхожее место в кабаке для упырей.

— Хозяин, хозяин! Погладь эту красотку, Поглотная Сеть любит прикосновения живых!

Я отшатнулся от оказавшейся рядом исполинской ножки гриба, покрытой пульсирующей алой сетью, которая совершенно точно поджидала добычу, чтобы уютно спеленать ее в посмертном объятии.

— Смеррррти моей хочешь, паскуда?! — прошипел я. Спорыш гаденько хихикнул.

Боги Пыли, вонь стала еще плотнее. К прелости и кислоте примешалось что-то сладковатое — так пахнет труп, утонувший в бочке с забродившим гоблинским элем. За одно право дышать этим воздухом полагалась бы двойная ставка. В расписке, которую выводил их казначей, про воздух не было ни слова — я, впрочем, и половины той расписки не прочел. А может, вонь и есть первая линия обороны, и ящерица просто не подпускает к себе никого с носом. Надо будет учесть.

Каждый шаг давался с трудом. Воздух становился гуще, споры забивались в поры кожи. В носу свербело так, что я дважды чихнул в локоть. На мантии проросли крошечные белые точки.

— Ох, смотри! — Спорыш радостно замахал отростками. — На тебе растут Пылевики-Сплетники! Скоро они начнут пересказывать твои мысли вслух. Это так весело! Помнишь, как ты вчера думал о той сочной орочьей ножке в кляре?

Я яростно стряхнул белые точки с рукава.

— Если они начнут болтать, я сожгу эту мантию вместе с тобой.

— Ты такой скучный, — вздохнул гриб. — Никакой тяги к самопознанию через грибковую интеграцию.

В животе заурчало так, что Спорыш на плече вздрогнул. Сухари кончились еще на холмах; последний я разделил с угольщиковой козой, потому что коза смотрела убедительнее. Сколько с тех пор прошло — не то двое суток, не то трое.

— Хозяин голоден! — обрадовался Спорыш. — Тут есть все! Вот, гляди: Плакучий Мясистик, очень нежный. Только он сначала плачет, и надо переждать, потому что слезы разъедают язык. А вон Скромный Пыхтун — этот сам себя пережевывает, тебе останется совсем немного.

— Заткнись.

— А еще есть Кроткая Пышка. Она совсем безобидная. Она просто потом растет внутри.

Голодным ходить я умею. В Академии мы всей комнатой месяц жили на кладбищенской капусте, и никто, между прочим, не умер, хотя двое сильно поменяли взгляды на жизнь.

Ноги все еще гудели с дороги, но спать в таком месте не хотелось совсем. Руку я держал у пояса, где висел подсумок с реагентами и костяной нож — из бедра какого-то мертвого героя, чье имя мне не назвали даже за отдельную плату. Мало ли. Зубы у местной флоры я бы не исключал. Как и родню Спорыша, которая умеет говорить.

Тропа вилась между грибными колоннами, узкая — будто ее протоптал один очень жирный орк, катившийся тут кувырком. Ровной она не была. Из земли торчали склизкие корни и части других грибов, помельче и поуродливее, так что смотреть приходилось под ноги, чтобы не споткнуться и не вляпаться во что-то совсем уж мерзкое. Правый сапог, подвязанный на болотах полоской мицелия, держал; сама полоска, кажется, за дорогу подросла.

Тут не было костей. Плоти в привычном понимании тоже не было — одна масса органики, не живая и не мертвая, источающая запахи, от которых слезятся глаза. Я всю жизнь работал с костями и мясом; здесь работать было нечем. Как вытянуть жизненную энергию из того, у кого нет крови и, скорее всего, души? Магистр Ворчун бубнил что-то про грибной субстрат на третьем году обучения, я в это время вырезал на задней скамье ругательство. Помню только, что коэффициент на влажность там был какой-то дробный. Врать не буду — не помню. Оставалась грубая сила. Некромант, работающий руками. Позор на мои пыльные кости. Но золото мотивирует и на более унизительное.

* * *

Только вперед, в эту вонючую грибную неизвестность. Отличный способ провести вторник. Если, конечно, сегодня вторник — по моим внутренним часам сейчас было время пойти и сдохнуть. Контракт подписан, аванс пропит, а репутация у меня такая, что даже черви в могилах при моем приближении закапываются поглубже.

— Идти, — пробормотал я себе под нос. — Просто идти и не задавать глупых вопросов вроде «что это за липкая дрянь на моих сапогах?» или «действительно ли этот гриб на меня смотрит?»

Тропа — если это месиво можно так назвать — свернула, и я прошел между двумя гигантами, чьи ножки были почти черными и сморщенными, как кожа покойника после месяца в болоте. Проходя, я невольно сжался.

— Хозяин, хозяин! — Спорыш на моем плече запульсировал тревожным фиолетовым светом. — Ты слышишь? Мицелий поет! Он поет о твоих почках! Говорит, они полны солей, которые так полезны для роста молодых поганок.

— Еще одно слово о моих внутренних органах, — прошипел я, перешагивая через корень, похожий на гигантскую вздувшуюся вену, — И я скормлю тебя первому же встречному слизняку. Причем без соли.

Я шел дальше и шарил глазами по сторонам, выискивая материал для маленького эксперимента. Жизни в этом склепе было навалом, и вся она была неправильной — слишком грибной, слишком живой на свой грибной лад. Мне же нужны были мертвые. Отжившие свое, готовые перейти в другую, более управляемую форму существования. И среди жирной блестящей плесени я их наконец увидел.

— Ага, — произнес я, останавливаясь и наклоняясь. — Вот вы где, мои потенциальные мертвецы.

Прямо передо мной, в небольшой нише между корнями исполинского Трутовика-Переростка, лежала кучка увядших грибов. Серые Гнилушки. Размером с мой кулак, пожухлые, с сухими краями шляпок. Смерть в них была старая, выветрившаяся, а значит, податливая.

— Ну что, мелочь пузатая, — я присел на корточки, чувствуя, как влага моментально пропитывает мои штаны. — Пора поработать на благо гоблинского капитализма.

Я осторожно дотронулся до одного гриба кончиком пальца. Холодный, ломкий, никакой жизненной энергии. Субстрат тоже подходящий — не слишком разложившийся, но и не свежий. Годится под формулу реанимации — разве что придется повозиться с пропорциями, раз материал грибной, а не костяной.

Чем проще исходный материал, тем меньше шансов получить в итоге грибную гадость, которая станет плеваться ядовитыми спорами в некроманта, а не в его врагов. Или, что еще хуже, требовать подать чай с плесенью.

— Похоже, у нас тут есть неплохой потенциал. Не армия исполинских грибных скелетов, конечно, но для начала сойдет. Мелочь, а приятно. В конце концов, даже самая великая армия начинается с первого, самого поганенького зомби.

В голове уже складывалась смета: на этой мелочи отработать формулу, а материал в лесу найдется — судя по количеству, тут его хватило бы на три кладбища и еще осталось бы на сдачу.

— Ладно, Амигол, нечего тут разнюхивать грибную плесень, будто ты свинья трюфельная, — сказал я себе, вставая. — Пора заняться делом. Реагенты.

Я открыл свой старый потертый подсумок, который резко пах сушеными травами, измельченными костями, серой и чем-то еще, что я давно перестал пытаться идентифицировать. Главное — полный. Набор некроманта в условиях повышенной влажности — это отдельная головная боль: порошки норовят превратиться в комочки, а слизи — в твердый клей.

— Так-с, — бормотал я, затягивая покрепче шнурок, чтобы случайно не рассыпать ценное содержимое на эту мерзкую плесень. — Нам понадобится для структуры… Немного костной пыли мелкого грызуна, который скончался от глубокого разочарования в жизни… Или от того, что я на него наступил, неважно. — Я открыл подсумок и засунул руку внутрь, роясь среди мелких пакетиков и скляночек. — Измельченное крыло летучей мыши-альбиноса… глаз гоблина-бухгалтера… ага, вот и костная пыль — мелкий белый порошок. Отлично. И щепотка земли с древнего кладбища безработных — у них дух покладистый, им все равно, кем служить, лишь бы не голодать. И, конечно, мой секретный ингредиент.

— А секретный какой? — Спорыш подтянулся усиками к самому подсумку.

— Секретный.

— Хозяин, я же все равно увижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— А мою пыльцу возьмешь? — Спорыш встряхнулся, и синеватая пыльца осыпалась мне на рукав. — Она связывает. Она вообще все связывает, хозяин, я в этом смысле полезный, ты просто пока не оценил.

— В формуле нет пыльцы паразитов.

— В формуле нет, а в лесу есть.

Я стряхнул пыльцу с рукава. В Академии за такое вольнодумство Магистр Ворчун бил линейкой по пальцам, и, между нами, помогало.

Я выложил реагенты рядом с увядшими грибами, стараясь не уронить их в плесень. Оставалась формула. Для грибов она нужна не совсем стандартная — с поправкой на грибную структуру и на отсутствие крови или чего-то похожего на кровь. Какая именно поправка, в моих записях не значилось. Я решил, что разберусь на месте.

Из другого кармана я достал пожелтевший от времени пергамент. Руны на нем местами смазались от влажности. Мои личные записи: результат долгих и, чего уж греха таить, иногда катастрофических экспериментов.

— Грибная некромантия… Глава первая. Поднятие мелких увядших экземпляров. Требуется… Ага! Добавить щепотку серы для стабилизации формы и каплю…

На свет явился крошечный пузырек с мутноватой зеленой жидкостью и надписью «Слизь жабы с хроническим насморком». Где я это взял? Ах да, гоблин-алхимик из трущоб Тхынг-Баг, кажется. Звали его то ли Пшик, то ли Пшек — я так и не выяснил, потому что на второй вопрос он уже обижался. У него был запас. Запах от этого ингредиента стоял такой, что даже Спорыш на секунду притих, видимо, дегустируя аромат.

— Хозяин, это… это шедевр! — восхитился гриб. — Пахнет как надежда, которая умерла и пролежала в канаве две недели.

— Это профессионализм, — отрезал я, занятый подготовкой к ритуалу.

Серые Гнилушки молчали, ожидая своей участи. Или не ожидали — трудно сказать, о чем думают мертвые грибы.

— Ну что, друзья, — сказал я. — Приготовились к новой жизни? Она будет недолгой, возможно, бессмысленной, но зато под моим руководством. А это, поверьте, гораздо интереснее, чем просто гнить здесь и пахнуть, как забытый гоблинский обед.

Я усмехнулся. Грибам, скорее всего, было все равно. Реагенты лежали на земле, и от них уже тянуло слабым, но нарастающим холодом — энергией смерти, готовой быть направленной.

— Итак, — пробормотал я, смешивая ингредиенты в единое вещество, творение гоблинской некромантии. — Начинаем наше маленькое представление. Надеюсь, грибной дракон любит некромантские театры одного актера. И очень, очень плохие запахи.

Должна была получиться серая, чуть светящаяся паста. В этом проклятом влажном лесу смесь стала ярко-зеленой и начала издавать звуки, похожие на шепот обиженной тещи.

— Но что если… — я замер. — Что если грибная биология отвергает костную основу? А, попробуем!

Я сосредоточился, собирая магию, которую некроманты вытягивают из самой концепции конца и забвения. Энергия Смерти — холодная, тяжелая, как налог на наследство — потекла по моим пальцам, готовая обрушиться на эти скромные останки грибной жизни и заставить их… пошевелиться. Или хотя бы перестать просто лежать. По моим расчетам, гриб должен был подняться на тонкие ножки и преданно заглянуть мне в глаза. Я направил силу в пасту, а затем на увядшую шляпку. Паста втянула холод, как сухая тряпка воду. Слишком быстро втянула.

— Встань, плесень! — скомандовал я, используя гоблинский диалект Нижних Топей. — Встань и покажи, на что способен твой гнилой ливер!

Ничего. Я влил еще — столько, что перед глазами поплыли круги, а во рту стало солоно. Споры в воздухе ритмично завибрировали, будто в такт сердцебиению кого-то очень большого.

— Поднимайся, я тебе говорю! — я почти сорвался на крик.

Гриб дернулся. Один раз. Потом лопнул с мокрым шлепком и стек коричневой дурнопахнущей лужицей, которую земля тут же выпила.

— Ха-ха-ха! — Спорыш зашелся в истерическом смехе. — Хозяин, ты его не воскресил, ты его просто… переварил! Магия Смерти тут как десерт, ее тут… ну, ее тут все едят, вообще все. Ты покормил почву! Гляди, как травка вокруг зазеленела!

Я взял вторую Гнилушку и попробовал вдвое меньше силы. Осторожно, тонкой струйкой, как скупой трактирщик разливает дорогое вино. Эта не лопнула. Она сжалась, побурела и высохла окончательно, и на том ее карьера в моей армии закончилась.

— А вот эту ты замариновал, — сообщил Спорыш.

Я смотрел на свои пустые руки. Магия, которая поднимала скелетов орков и заставляла танцевать зомби-коров, работала здесь как удобрение. Из носа капнуло на плесень, и плесень в том месте посветлела.