«В дорогу бери три вещи: нож, соль и того, кто пойдет первым. Если третьего нет, значит, третий ты.»

Гоблинский путешественник Хлюп Ногогрыз (в вольной интерпретации Амигола)

Хмф. Наконец-то.

Клянусь Пыльными Мозгами моих предков, эта дорога была длиннее, чем оправдания вора, пойманного с поличным в сокровищнице дракона. Неделя от ближайшего города. Или девять дней — на пятый я сбился и восстанавливать не стал. Сначала болота, где каждая кочка норовила стянуть с меня сапог и оставить босым. Потом холмы, которые в тумане подозрительно напоминали задницу спящего великана, и я молился, чтобы тот не вздумал пукнуть. Ел сухари, пил из лужи, когда не попадался ручей, и один раз выменял у угольщика полголовки сыра на заклинание против крыс в его амбаре. Крысы, насколько я знаю, живут там до сих пор.

И вот я здесь. На краю Грибницы. Воняет так, что глаза слезятся, а кошель сам вжался поглубже в карман.

— Мы пришли, хозяин! Гниль-красота, тлен-вкуснота! Ощущаешь этот трепет в воздухе? Это мицелий радуется твоему приходу! Или он просто голоден… Скорее второе! — пискнул тонкий, дребезжащий голосок прямо у меня под левым ухом.

Я повернул голову. Медленно. На моем наплечнике горели две крошечные светящиеся точки. Мелкая синяя дрянь, надежно вцепившаяся мицелиальными усиками в грубую кожу, больше всего походила на очень неудачную бородавку. У Спорыша было лицо. Ну, если можно назвать «лицом» складки слизистой оболочки, напоминающие сморщенную задницу младенца, которая внезапно научилась ехидно ухмыляться. Я подцепил эту гадость в овраге, где встал на последний привал: овраг был в слизи по колено, но других мест поблизости не нашлось. Отодрать Спорыша я потом пробовал дважды. Прирос.

— Заткнись, поганка, — прохрипел я, пытаясь поправить лямку тяжелого заплечного мешка. — Я здесь ради Грибного Дракона и золота, которое за него обещали. Ради тяжелых, блестящих кругляшков, на которые можно купить нормальный дом, где не несет сырым подвалом и тобой. Отнюдь не ради твоих поэтических восторгов по поводу гниения.

— Ой, как мы грубы! А ведь я — твой единственный проводник в этом царстве гармонии! Без меня ты бы уже вляпался в Мицелий Пожирателя и превратился в изысканный бульон для местных долгоножек! — Спорыш задрожал, и с его шляпки посыпалась синеватая пыльца.

Я чихнул. Громко, на весь лес. Звук отразился от ближайших грибных ножек и вернулся. Где-то высоко от этого сорвался ком плесени и шлепнулся в двух шагах от моего сапога.

Некромант по призванию, гоблин по недоразумению природы, а по мнению Верховного Некроманта Мортиса — редкостная язва с талантом находить неприятности. И вот я стою на пороге чужой грибницы и чихаю, как простуженный трактирщик. Амигол, гордость профессии.

Ноги гудели, мешок врезался в плечо. Стоило ли оно того, я решил не выяснять. Кругом было то, что в приличных местах назвали бы лесом, но приличных мест вокруг меня что-то не наблюдалось. Только грибы. Гигантские, мать их, грибы.

Хозяевами здесь были они. Исполинские башни из того, что только на первый взгляд казалось растительностью — волокнистая, холодная плоть, сочащаяся мутным соком. Ножки толщиной с крепостную башню уходили в почву, а та шевелилась сама по себе: буро-черная плесень вздрагивала, будто под ней дышало целое море червей.

Свежо. Последний раз я такое видел в желудке тролля, которого откапывал на позапрошлой неделе, и тролль, между нами, пах приличнее.

Я чувствовал себя муравьем в кладовой великана, который забыл выкинуть продукты столетия три назад. Задрав голову, я смотрел в клубящийся туман и то, что заменяло этому лесу кроны — на языке гоблина ростом в три локтя это называлось архитектурой богов-извращенцев.

— Вот тут ты не так уж и не прав, — пискнул Спорыш у меня над ухом.

Шляпки наверху были размером с амбарные ворота — одни алые, как свежая кровь, другие бледные, в фиолетовых венах, вздувшихся от избытка магии.

— Фу, хозяин, от тебя пахнет жизнью! — Спорыш зажал подобие носа крошечной ложноножкой. — Этот запах… такой острый, такой… физиологичный. Это оскорбляет местную атмосферу! Давай я выпущу на тебя немного сонных спор? Ты станешь таким спокойным… фиолетовым… перестанешь так громко думать о деньгах…

— Попробуй только, — я вытащил из-за пояса любимый костяной нож, — и я узнаю, насколько хорошо ты сочетаешься с жареным луком.

Я сдвинул капюшон. Мантия, между прочим, досталась мне даром. Раньше она принадлежала одному пафосному магу из Столицы: высокий, красивый, с бородкой, ухоженной настолько, что мне хотелось ее поджечь из одного только чувства классовой ненависти. Он впечатлял публику в таверне, превращая воду в вино. Руны перепутал. В вино превратился сам.

— О-о-о! — Спорыш посветлел до сиреневого. — А расскажи еще раз про запах!

— Недурственное красное сухое.

Одежду я приватизировал, пока остальные спорили, кому достанется кувшин. Отстирал, снял пятна парой заклинаний, и мантия стала моей. Правда, в этом лесу она начала приобретать изумрудный оттенок: то ли грибковое заражение, то ли решила влиться в окружение.

Сам я выглядел не лучше. Перчатки давно потеряли исходный цвет. Сапоги просили милостыню, причем правый просил громче: на болотах у него начала отходить подошва, и я подвязал ее полоской мицелия, содранной по дороге с какой-то ножки. Держала лучше кожи. Под ногтями поселилось что-то, что я предпочитал не изучать.

На дне заплечного мешка, свернутый и пока пустой, лежал просмоленный еще один мешок — под трофеи, если будет что класть; единственная вещь в поклаже, за которую я в свое время заплатил, не торгуясь.

Я сделал первый шаг под сень ближайшего гиганта. Земля чавкнула под сапогом — влажно и глубоко, будто я наступил на живот переевшего огра.

Воздух здесь имел вкус. Едкая кислота, прелая листва и старый гоблинский ботинок — я знаю, о чем говорю, у меня такой был. Поверх всего лежала металлическая нотка: застоявшаяся магия, как вода в заброшенном колодце.

— Дыши глубже, хозяин! — Спорыш потянулся усиками. — Это лучшее, что случится с твоими легкими.

Грибной Дракон. Огнем он не плюется — слава Богам Смерти, мои уши и так подгорели в прошлом походе, — зато выдыхает облака такой заразы, что плоть сползает с костей быстрее, чем успеешь осознать, что твоя жизнь закончилась. Так было написано в контракте, в разделе «особые обстоятельства». Насколько быстро на самом деле, я проверять не собирался.

Я перепрыгнул особенно жирную кочку плесени и мысленно взял на заметку: дышать здесь пореже.

За Дракона обещали столько золота, что я смогу купить себе небольшое кладбище и уйти на пенсию. Аванс я потратил еще до болот. Живет он, конечно же, в самом сердце этого кошмара — в месте, которое зовется, прости Прах его побери, Споровой Ямой. Прикончить его. Или выгнать так, чтобы не возвращался, — заказчиков устроит и это.

Ветка гриба хлестнула меня по капюшону — плесень, видно, была не в восторге от моих планов на пенсию. Деликатность — это когда вместо армии посылают одного гоблина. Армию жалко.

Наняли меня друиды. Шестеро в зеленых плащах, и ни один не подал руки. Про баланс говорил самый молодой: Дракон, видите ли, слишком хорошо перерабатывает живое в мертвое, и лес растет быстрее, чем они успевают его подстригать. Говорил он долго. Деньгами друиды не занимаются принципиально — наняли для этого Вольные роты, и я в это время смотрел, как казначей рот, Скряга Бронз, выводит расписку таким мелким почерком, что половину я так и не прочел.

Они назвали это природной катастрофой. У меня для этого было другое слово — домик у теплого моря.

— Ты думаешь, он просто большой, хозяин, — Спорыш перестал хихикать, и свечение у него посерело. — А он Сердце. Сердце Грибницы, вот так правильно. Слышит, как ты идешь. Каждый шаг слышит, я не преувеличиваю, я вообще почти никогда не… ну, редко. И знает, что ты несешь с собой Смерть, которая его не слушается. Он таких не любит, Амигол. Он вообще никого не любит, но таких — сильнее.

— Я тоже не люблю конкурентов, — сказал я и перехватил мешок. В колене что-то хрустнуло. — Особенно тех, у кого размах крыльев больше, чем моя биография.

Я углубился в лес. Шляпки сомкнулись над головой, и свет стал болезненно-зеленым, как в подвале утопленника.

Внизу что-то гудело. Так низко, что доставало до зубов и там оставалось.

— Это про тебя, — Спорыш прижался усиками к моей шее. — Уже про тебя.

Впереди, между двумя исполинскими ножками, виднелась тропа. Не то чтобы кто-то ее прокладывал — просто здесь было чуть меньше грибов, чем везде. Я шагнул на нее. Стоять и нюхать воздух можно было до утра, но воздух свежее не становился, а я моложе.

Шагов через двадцать тропа поднырнула под особенно раскидистую ножку, всю в склизком налете, — и там, прямо посреди грязи, я увидел след. Не мой и не звериный в привычном смысле: глубокий отпечаток лапы, но с семью пальцами, и каждый заканчивался аккуратной дырой, из которой все еще сочился сизый дымок. Я присел и померил его ладонью. Ладонь ушла по костяшки.

— Что это? — спросил я, понизив голос до того самого шепота, каким в Академии переспрашивают у соседа, что задавали на дом.

Спорыш притих — событие само по себе редкое. Вытянулся усиками, обнюхивая след, как заправская ищейка.

— Это прошел Один-Из-Многих, — сказал он медленно, чего с ним раньше не случалось. — Защитник. Их Большой Папа делает таких из тех, кто заблудился… нет, не так. Из тех, кто перестал искать выход. Помнишь того рыцаря в сияющих доспехах, про которого болтали в Тхынг-Баге? Ну вот. Теперь он, скорее всего, очень колючий опенок с плохими манерами.

Я сглотнул. Костяной нож на поясе показался мне зубочисткой для великана. Дым из дыр поднимался ровно, никуда не торопясь — как будто и тот, кто его оставил, тоже никуда не торопился.

Гоблины не сдаются. Особенно когда им уже выдали аванс и они его пропили.