«Армия — это когда твой приказ доходит до последнего в строю. Все прочее — толпа, которая пока идет в ту же сторону, что и ты.»

Гоблинский Стратег Хитр Зубоскал

Проверить их на ровном месте я не успел. Триумф продлился три минуты.

Огромная оболочка мертвого дождевика намертво застряла между двумя изогнутыми стволами индиговых грибов. Шедшие следом грибы-солдаты не стали ее обходить. Они уперлись в застрявшего товарища и продолжали упираться, а задние ряды продолжали напирать, и на тропе выросла топчущаяся куча гнили.

— Ткач, тормози эту компостную яму! — рявкнул я, хватаясь за виски, в которых снова застучало. — Стоять! Прах вас всех побери, стоять на месте!

Миконид воздел руку, и команда прокатилась по сети. Легион замер — правое крыло сразу, левое на полвздоха позже. Несколько споровиков потеряли равновесие и с влажным шлепком повалились в грязь.

— Ты уверен, что это армия? — пропищал Спорыш из-за воротника. — Со стороны похоже на очередь за похлебкой.

— Молчать, пупырышек. — Левое крыло. Опять левое крыло. — Если они не обходят пень, что они будут делать с ловушками?

Я выбрал площадку посвободнее и ментальным хлыстом выдернул из строя четверых, кто стоял ближе.

Вышел рослый гриб-солдат с расколотой надвое шляпкой. За ним второй, помельче, со скошенной набок ногой. Третьей я выкатил пустую оболочку дождевика — упругий кожаный шар мне по грудь. Замыкал шествие грибной мотылек: хитиновый скелетик с изодранными крыльями, на скрюченных лапках.

— Итак, гвардия недоделанная. — Я показал навершием на окаменевший ствол мертвой поганки шагах в двадцати. — Это враг. Солдаты — берете его в клещи с двух сторон. Дождевик — таранишь по центру. Мотылек… лети сверху и делай вид, что ты опасен. Вперед.

Я разделил приказ на четыре нити и отпустил.

Солдаты дернулись разом и зашагали. «С двух сторон» их трухлявые головы вместить не смогли: через пять шагов они начали сходиться и с глухим деревянным стуком столкнулись лбами. Рваный пошатнулся. Кособокий увяз ногой во мху и заскрипел, вырываясь.

Дождевик покатился. Сперва медленно, потом набрал ход и шел точно на ствол, а на полпути наскочил на выпирающий корень, подпрыгнул, ушел вбок и на полной скорости вмазался в валун. Хлопнуло мокро и громко. Оболочка смялась, из нее выбросило облако коричневой пыли — застарелой трухи, которой я набрал полную пасть и оглушительно чихнул.

Мотылек судорожно затрепетал изломанными крыльями, старательно подпрыгнул на сажень и рухнул на спину, суча лапками.

Над площадкой повисла тишина, в которой скрипел один кособокий, все еще воюющий со мхом. Из четверых приказ выполнил мотылек. Взлетел и изобразил опасность — ровно то, что было велено. Что после этого он лег на спину, в приказе не оговаривалось, и он лег. Я стер с лица труху и попробовал еще раз, урезав задачу до одного слова.

«Вперед».

Оставшиеся трое пошли на поганку в лоб. Рваный дошел первым и уперся в нее шляпкой, потом подошел кособокий и уперся рядом, и они стали давить вдвоем, и давили бы до вечера. Окаменевший ствол качнулся и с сухим треском осел набок.

Вот это они умели.

— И как ты это назовешь? — поинтересовался Спорыш.

— Тактика, — сказал я.

Заодно выяснилось второе, и вот оно мне не понравилось.

Обратно к колонне я шел вдоль строя и по дороге отдавал одну и ту же команду: поднять правую руку. Первые сотни поднимали. Дальше пошло с задержкой, потом вразнобой, а последние три десятка не подняли ничего — стояли и смотрели в никуда, как стояли до приказа.

Я нашел место, где приказ умирал. Оно было не там, где кончалась колонна, а там, где до Ткача становилось около двухсот шагов. Я прошел это дважды, отсчитывая, и второй раз вышло двести десять.

— Ткач. Ты их слышишь до конца строя?

— Я слышу их всех, — прошелестело в моей голове. — Они слышат меня не все.

Он тянул мою волю дальше, чем дотянулся бы я сам, но и его хватало на двести десять шагов, а за ними нить истончалась и обрывалась. Значит, длинной колонной идти нельзя. Значит, идем коротким и толстым стадом, а Ткача держим в середине, не в голове. И значит, тысяча тел висит у меня на одном микониде с расходящимися пальцами на левой руке, и если его снимут, я останусь посреди леса в компании тысячи слепых пней.

Я подумал об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что делать с этим мне нечего, и перестал думать.

— Ткач, перестроить. Плотнее и шире. Ты — в центр.

Легион Компоста собрался в серую массу шириною в две тропы и с шарканьем пошел вперед. На этот раз я не давал ничего сложнее «идти и давить». Мелкая поросль сминалась под весом, трухлявые преграды разлетались в щепки, кто-то оставлял в трясине ступню и шел дальше на обрубке. Шли они шумно, и я перестал делать вид, что мы кого-то обманываем.

Синица спустилась откуда-то из-под сводов гигантских шляпок, села Мяснику на загривок и толкнула мне образ: тропа впереди обрывалась и в разрыве лежало что-то длинное, глянцевое, шевелящееся.

* * *

Разрыв оказался промоиной шагов в шесть, залитой сизой слизью. Слизь дышала. Кинутая в нее ветка ушла с шипением и всплыла обглоданным прутиком.

— В обход, — с надеждой предложил Спорыш. — Тут наверняка есть обход. Дня три, и мы его найдем.

Я посмотрел на промоину, потом на серую массу за спиной. Мостить было чем.

— Левое крыло, вперед. По одному в воду.

Взял я их с левого крыла не из мести. Левое крыло все равно приходило на полвздоха позже, а лежать в слизи можно и с запозданием.

Они пошли. Первый провалился с головой и растворился прежде, чем я успел сосчитать до пяти, второй лег на первого, и слизь занялась им уже медленнее — ей досталось два тела вместо одного. К десятому у промоины образовалось шипящее месиво, к двадцатому оно перестало шипеть, к тридцать шестому по нему можно было идти, если идти быстро и не смотреть под ноги.

Я сосчитал: пятьдесят два. Тридцать шесть на настил, шестнадцать сверху, потому что настил проседал и его пришлось добавлять уже под ногами у идущих.

Колонна пошла по настилу, и я стоял на дальнем краю и смотрел, как она идет, пока не дошло до Мясника.

Буйвол ступил на первое тело, и тело ушло под ним по колено. Он весит гораздо больше десятка споровиков, и настил, который держал десяток, под ним расползся. Мясник встал. Слизь плеснула ему на обсидиановую переднюю, стекла с нее, как с наковальни, и взялась за вторую, родную. Зашипело.

— Назад. Назад, кому говорю.

Он попятился, и попятился с той самой раскачкой на левую заднюю, которую я утром решил не подтягивать. На твердой земле раскачка была ерундой. На шести шагах шатающегося настила это означало, что он свалится боком в промоину и я его не достану.

Пришлось обходить с ним по краю, где промоина сужалась до трех шагов, а слизь подходила к самому обрыву. Я гнал перед ним еще девять тел, укладывая их по два в ряд, и на девятом сообразил, что мог бы просто пустить его первым и уложить настил один раз, под его вес, а всех остальных провести по нему потом. Соображать это следовало до того, как я утопил пятьдесят два.

Мясник перешел. Левую переднюю ему разъело до кости, и кость была чистая, вымытая, почти щегольская. Обсидиановой хоть бы что: Монолит, отдавая свой мицелий, о такой мелочи, как кислота, явно не беспокоился.

— Шестьдесят один, — поправился я вслух.

— Шестьдесят один боец за шесть шагов, — с уважением произнес Спорыш. — Хозяин, ты представляешь, во что тебе встанет вся Яма?

Я представлял. В контракте эта строка не значилась, и предъявить ее было некому: Бронз платил за изгнание дракона, а не за расходники. Расходники я поднял из земли даром и терял тоже даром, и в этом была единственная приятная сторона всего дела.

Дальше лес начал редеть. Исполинские индиговые стволы, до этого стоявшие плотной стеной, разошлись, и мы вышли на проплешину.

Земля здесь была выжжена до серого пепла. Вековые грибы в три обхвата лежали выкорчеванными, шляпки раздавлены и залиты застывшей слизью, а через всю проплешину тянулись четыре борозды — глубокие, шагов по десять в длину каждая, с оплавленными краями. Что-то большое здесь скребло по земле и не заметило, что скребет.

Воздух был тяжелый, кислый, с серой.

— Прах меня побери, — пробормотал я. — Похоже, кто-то тут чесал спину.

— Это старые следы Узурпатора, хозяин, — пискнул Спорыш, высунув дрожащую синюю шляпку. — Здесь он потягивался после спячки. Запах чувствуешь? Он пропитал землю. Дракон близко.

Почва под ногами мелко завибрировала. Вибрация была не от нашего шарканья: она шла снизу и снаружи одновременно и переходила в низкий утробный гул, от которого противно заныли зубы.

Спорыш заверещал и вспыхнул так, что осветил половину проплешины.

— Он видит нас! Амигол, клянусь своими лучшими гифами, он нас чувствует! Но… Великий Мицелий, это странно!

— Что странно? — Я перехватил посох покрепче. — Он в ярости? Готовит кислотный плевок на половину леса?

— Нет! — Паразит затрясся. — Он не злится! Он заинтригован! Я чувствую вкус его мыслей через сеть. Ему столетиями было до одури скучно переваривать тупых лесных зверей и заблудившихся искателей приключений. А тут ты со своим парадом мертвецов! Ты для него — закуска, приправленная льдом и тленом. Он хочет поиграть!

Я криво усмехнулся. Значит, та скука, которой меня тошнило во сне, была не моей выдумкой, и старая ящерица решила поразвлечься со мной перед обедом.

Тени на дальнем краю проплешины шевельнулись. Лес отозвался на зов своего скучающего хозяина.

* * *

«Первый бой ты продаешь дешево. Смотри лучше, кто на него глядел с балкона: во второй раз выйдет уже он, и выйдет подготовленным.»

Гоблинский распорядитель ямных боев Кус Однорукий

Из-под выкорчеванных корней с мокрым хлюпаньем полезли плесневики. Сотня упругих шипастых сгустков стелилась по земле, обтекая обломки стволов. Следом, щелкая пастями из щепок, выскочила стая плесневых гончих.

Я их узнал. Такие же ходили в свите Древесного Крушителя, и там их было девять. Здесь я насчитал шестнадцать и на девятой сбился, потому что они не стояли на месте. Полномасштабным ударом это не было. Хозяин леса бросил горсть цепных псов, чтобы посмотреть, как поведет себя диковинная армия чужака.

— Элита, стоять! — рявкнул я, видя, как Мясник уже наклонил рога. Ткач бесстрастно замер, опустив руки-плети. — Мы не тратим на этот мусор силы! Пусть мясо отрабатывает свое!

Закрыв глаза, я ударил хлыстом по передним рядам и вложил в приказ одну мысль: «Сомкнуть и давить».

Грибы-солдаты нерасторопно сбились в кучу, выставив покрытые вековой пылью панцири. Плесневики врезались в трухлявую стену первыми. Шипастая слизь впивалась в мертвые ноги, пытаясь растворить их ферментами, но боли у моей пехоты не было, а растворять в ней было особо нечего. Солдаты падали вперед и придавливали слизь своим весом.

Гончие лобовым напором заниматься не стали вовсе. Они постояли, глядя, — и разошлись на фланги.

В прошлый раз, у Крушителя, я поставил за иссохшим солдатом споровика и выпустил газ, и стая полегла черными лужами. Приказ на этот случай у меня был готов, я держал его на языке и уже развернул было споровиков во вторую линию, когда сообразил, что второй линии у меня теперь нет.

Утром я перестроил Легион в широкое стадо, чтобы приказ доходил до последнего. Стадо шириною в две тропы фронтом наружу — это и означает, что все стоят в первой линии. Споровики были не за щитом. Споровики были по краям.

Гончие это увидели раньше меня.

Они проскальзывали между ногами-колоннами старых солдат ужом, не задерживаясь ни на миг и не давая грузным зомби замахнуться, и шли не за плотью. Крайнего споровика взяли трое. Одна вцепилась в бок и рванула на себя, две другие ушли в сторону еще до хлопка.

Оболочка лопнула. Зеленый газ выбросило вбок и вверх, накрыло вцепившуюся тварь — и накрыло второго споровика, который стоял рядом. Тот тоже лопнул. Дальше пошло само.

Труха яду безразлична, и мои старые солдаты стояли в облаке как ни в чем не бывало. Но газовая артиллерия у меня в этот момент выкашивала себя по всему левому краю с влажными хлопками, один за другим, а гончие сидели в трех шагах от края облака и ждали. Они не заходили внутрь. Они уже знали, что туда не надо, и знали это не своей головой.

Ветер потянул на меня. Я успел зажать нос рукавом и отступить, а вот в глаза мне попало, и следующую минуту я вел бой сквозь горячую воду.

— Ткач, отвести споровиков вглубь! Всех! Живо!

Отвод пошел по сети, правое крыло послушалось сразу. С левого крыла отклик пришел позже на полвздоха, и на этот полвздох гончие успели забрать еще два бока.

А потом самая крупная перестала интересоваться споровиками и пошла по прямой к Ткачу.

Она вычленила его в слепой толпе безошибочно, и мне не понадобилось объяснять себе, откуда она знает. Через сеть смотрел тот, кому я вчера показал, как одна безглазая палка держит на себе тысячу тел.

— Мясник! Закрыть!

Буйвол пошел с раскачкой — левая задняя, которую я утром не подтянул, и левая передняя, разъеденная в промоине до кости. Он не успевал. Гончая шла низко и быстро, до Ткача ей оставалось шагов пять.

Я открыл шлюз и ударил сам.

Морозная плеть сорвалась с навершия и взяла тварь поперек корпуса. Слизь в ее теле встала, шкура из корней пошла белым, и гончая покатилась по пеплу твердым куском, оставляя за собой сколки. Мясник дошел и добил, наступив.

В висках заломило знакомо и подло. На это ушло примерно то, чем я вчера поднял тридцать тел.

— Хозяин, — осторожно пискнул Спорыш с наплечника, — а ты говорил, что мы не тратим на этот мусор силы.

— Я говорил, что мясо отрабатывает свое, — просипел я, вытирая слезящиеся глаза. — Оно и отработало. Просто не там, где я его поставил.

Последняя гончая, взвизгнув, ушла под копыта десятка солдат. Плесневиков дожали весом. Строй выровнялся, безразлично переступая через остатки противника и собственные оторванные конечности.

Я сосчитал споровиков. Из шестидесяти двух осталось сорок один, и ни одного из потерянных не убил враг — все двадцать один лопнули сами, друг от друга, по цепочке, которую я же и выстроил, когда решил ставить их плечом к плечу.

Утром я нашел, как довести приказ до последнего в строю. К полудню выяснилось, чем я за это заплатил, и заплатил я вперед, еще не увидев дракона. Дальше я четверть часа стоял над пеплом и переставлял оставшихся мысленно, и ничего у меня не сошлось.

Убрать споровиков в середину — они перестают быть артиллерией: газ у них не летит, он изливается, и добивает шага на четыре, не дальше. Из середины стада они окатят моих же. Оставить по краю — все повторится при первом раздутом боке. Развести их по одному, с промежутком в пять шагов, чтобы цепочка не шла — фронт растягивается вдвое, и край выходит за те двести десять шагов, на которых меня слышит Ткач.

Три способа, и все три ведут в одно и то же место. В Академии за такое ставили незачет и говорили, что задача решена неверно с самого начала. Я знал, где именно она решена неверно: тысяча тел на одном ретрансляторе. Но тысяча тел уже стояла, а второго Ткача в лесу не водилось.

Я разбавил споровиков по краю грибами-солдатами через одного и на этом успокоился, потому что четверть часа — это все, что я мог себе позволить.

Одна гончая ушла живой. Она отбежала шагов на сорок, села на обломке шляпки и стала смотреть, и в этом сидении не было ни страха, ни намерения вернуться. Я дважды прикинул, чем ее достать, и оба раза вышло, что нечем: морозная плеть в этот час стоила мне дороже, чем она.

В прошлый раз одна тоже ушла, волоча за собой половину себя, и я на нее нить не потратил. Теперь я думаю, что зря.

— Он доволен, хозяин, — нервно сглотнул Спорыш. — Очень доволен. И, кажется, готовит основное блюдо.

— Замечательно. — Я оскалился и кивком приказал возобновить марш. — Не будем заставлять хозяина ждать.

* * *

Земля под ногами больше не пружинила. Сапоги ступали по толстому слою серого пепла, в котором угадывались обломки шляпок и ничего живого.

— Полюбуйся на это, ваше аристократическое величество, — нарушил тишину Спорыш. Паразит высунулся из-за воротника, сияя синим, и уставился на шагающего рядом Ткача. — Вот она, ваша хваленая Изумрудная Колыбель. Куча пепла и раздавленной трухи! Вы веками пели свои песенки о гармонии, пока большая ящерица не пришла и не растоптала вас.

Ткач даже не повернул шляпки, но в моем разуме раздался шелест, полный векового презрения.

— Ты — опухоль на теле искаженного Леса, — от этой ненависти у меня заныли виски. — Жалкий паразит, рожденный в эпоху упадка. Ты питаешься чужой силой, потому что не имеешь своей.

— Зато я живой! — визгливо парировал Спорыш, ничуть не смутившись тем, что Ткач ответил ему через мой разум. Паразит отлично чувствовал эмоциональный фон миконида. — А вы — качественный компост! Твоя цивилизация сгнила, потому что была слабой. Вы молились своему Кругу Гниения, а нужно было отращивать шипы и ядовитые железы! Узурпатор силен, да, но когда Владыка Тлена оторвет ему голову, Лес не вернется к вашим скучным хороводам. Он достанется тем, кто умеет выживать! Он достанется мне!

— Ты не желаешь исцеления, — отозвался Ткач. — Ты хочешь занять место тирана. Но Круг Гниения будет восстановлен. Эта пульсирующая зараза сгорит, чтобы дать место новой жизни.

— Сгорит, — согласился я. — Двадцать один боец из шестидесяти двух уже сгорел. Своим же газом. Кто-нибудь из вас двоих хочет сказать что-нибудь по этому поводу?

Оба замолчали. Спорыш обиженно замигал, а Ткач склонил голову — не виновато, а как склоняют голову, дожидаясь, когда старший закончит и можно будет вернуться к своему.

Я поправил подсумок с реагентами и пошел дальше. Спорить с ними о будущем Леса было все равно что спорить с погодой: один хотел вернуть эпоху, которая давно стала пылью, второй — въехать в тронный зал на моем горбу. Ни у того, ни у другого не было ни тела, ни резерва, ни склянки пасты. У меня было все три, и все три подходили к концу.

— Ткач. С этой минуты идешь между Мясником и мной. Не в центре стада — вплотную ко мне.

— Я нужен им ближе, — прошелестело в голове. — Иначе край не услышит.

— Край подождет. Ты у меня один.

Он подумал — я впервые заметил, что он умеет думать с задержкой, — и перешел мне за левое плечо. Легион на это отозвался волной спотыканий по всему дальнему краю: часть перестала слышать вовсе и просто встала, где стояла, и я гнал их дальше отдельными толчками, вручную, как гонят упрямую скотину.

Так и шли. Приказ доходил хуже, зато единственная моя незаменимая деталь топталась в двух шагах, и я на нее оглядывался каждые сто шагов, чего никогда бы себе не признал вслух. Впереди сквозь серую дымку тянуло тяжелым и сладковатым — где-то там, за пеленой спор, начиналась Споровая Яма, хоть глаза пока не различали ничего, кроме серости.

— Легион, не отставать, — сказал я в пепел. — Идем выбивать мою пенсию.