«Сны — это когда твоя собственная голова обходится с тобой так, как ты не позволил бы и врагу. Причем бесплатно.»

Гоблинский толкователь снов Дрем Полуглазый, разорился

Уснуть у костра из оранжевых губок и провалиться в чужую голову — это, оказывается, одно и то же движение. Я даже не заметил перехода. Просто в какой-то момент перестал быть гоблином, который лежит на мху и подсчитывает остатки пасты.

Мантия, посох, ноющее предплечье, мысли о золоте — все это отвалилось, как отваливается короста. Я стал всем. И это «все» было омерзительно прекрасным. Нитей было столько, что считать их не имело смысла, а они еще и тянулись ко мне, и каждая что-то в меня вливала. Изумрудная Колыбель в силе. Своды из лунных грибов уходили вверх, мосты из лоз выгибались над озерами светящейся росы, воздух пах свежестью и чем-то сладким, чего я не знаю по имени.

Потом до меня дошел звук, и вот тут стало худо.

Они пели. Не шумели, не переговаривались — пели, миллионами разумов, и ни один не сбивался. Каждая спора успевала за свою короткую жизнь порадоваться, оттанцевать положенное и уйти в Круг, и Круг забирал ее без остатка и без жалоб. Ни лжи, ни тайны, ни одной фальшивой ноты на всю цивилизацию.

Меня начало мутить.

Некроманту в такой правильности нечем дышать. Это как оказаться в лавке благовоний с насморком и без выхода: сладко, чисто, и хочется вон. Я попробовал пошевелиться — шевелиться было нечем. Я попробовал не слушать — слушал не я, слушало то, чем я стал, а у него ушей не было, оно все было ухом.

Где-то там, кстати, фальшивил один. На восточной гряде.

Я потянулся к нему, как тянутся к единственному знакомому лицу в толпе. Он тянул ноту чуть выше положенного и не собирался исправляться, и хор его аккуратно обтекал, и в этом обтекании было столько терпеливой вековой скуки, что мне стало смешно даже сквозь тошноту. Больше про него ничего не было. Одна нота выше, чем надо, и все. Из этого Ткач сделал единственное, что уцелело у него от собственного народа.

А потом в хоре появилась вторая фальшивая нота, и она была другого рода.

Началось как шепоток на самой окраине сознания, и я даже не сразу понял, что слушаю жадность. Одна из глубинных грибниц додумалась до простой вещи: увядать необязательно. Соки можно не отдавать. Я почувствовал этот перелом собственной шкурой — так чувствуешь, как в темноте кто-то тихо запирает дверь.

Аромат скис почти сразу — а дальше я предпочел не досматривать по кадрам: это я уже видел однажды, у Ткача под ухом, и второй раз смотреть было не легче. Я знаю, что это чувствовал не я. Но мне все равно было больно.

Дальше время потеряло края. Эпохи шли как мгновения, и в какой-то момент я обнаружил, что стал Драконом.

Первое, что я ощутил, — вес. Не мощь и не величие, а именно вес: слоистые плиты окаменевшего хитина, каждая дороже моей жизни и тяжелее городских ворот, и все это надо носить. Корни-лапы вросли в черную пропитанную миазмами почву так глубоко, что вырвать их было бы больнее, чем умереть, а умереть я не мог.

Вот этого я в чужой голове не ожидал. Скуку.

Тысячелетия в центре Споровой Ямы, и ни одного дня, чем-то отличного от предыдущего. Я жрал все, что забредало в лес. Все оно было пресным, как жеваная древесина: плоть, кровь, магия роста, снова плоть. Я хотел, чтобы это кончилось, и точно знал, что не кончится, и это знание было хуже боли.

Потом пришла вспышка.

Она прорезала дрему, как раскаленный клинок проходит старое масло. Холод. Чистая безжизненность, ничего в ней не цвело и не собиралось цвести. И я — тысячетонная тварь, отменившая для себя смерть, — обрадовался.

Не испугался. Обрадовался.

Я потянулся к этой искре всем необъятным собой, и в этом движении не было ни ярости, ни расчета, только предвкушение первого за тысячу лет непресного куска.

— Пыльные Мозги и ржавые котлы!

Я сел на подстилке рывком, и подстилка поехала. В груди будто засела пронзительно холодная змея, что впрыскивала в кровь раз за разом вместо яда навязчивые чужие воспоминания. Ледяной пот заливал глаза. Правая рука не слушалась — я ее отлежал, и первые несколько мгновений это было хуже всего остального, потому что руки у меня в том сне не было вовсе, а была плита хитина.

Я подышал сырым спертым воздухом Грибницы. Воздух был мерзкий, знакомый и целиком мой.

— Доброе утро, Владыка Кошмаров! — радостно пропищал Спорыш, свешиваясь с моего плеча. Паразит сиял ровным синим, ничего не разделяя. — Ты так ворочался и рычал во сне, что Ткач Спор даже попытался отойти на пару шагов, решив, будто ты превращаешься во второго Узурпатора.

— Он отошел или попытался?

— Попытался, — сказал Спорыш. — Потом передумал и стоял над тобой всю ночь. Жутко, между нами.

Оранжевые губки истлели и оставили горстку теплого пепла. Ткач и Мясник стояли на страже неподвижными статуями, сливаясь с тенями. Одиннадцать бойцов Ледяного авангарда стояли шеренгой там, куда я вчера отогнал их от тепла, и трава под ними хрустела инеем. Двенадцатый стоял на шаг дальше и вполоборота, и под ним не хрустело, а чавкало.

Гончая за корнем оттаяла окончательно и теперь смердела так, что я почуял ее раньше, чем вспомнил про нее. Спорыш от туши давно отвалился и спал всю ночь в моем воротнике, распухший и довольный.

Я обошел стоянку, проверяя, чем располагаю к утру.

Мясник за ночь просел на левую заднюю: сустав, который я после Зиккурата так и не тронул, разошелся не насквозь, но ходить он теперь будет с раскачкой. Подтягивать его на месте — это опять паста, опять четверть склянки. Я решил, что дойдет и так, а если не дойдет, то ему в любом случае предстоит идти недалеко.

У Синицы под грудиной наросла корка из смерзшегося сока. Я отколупнул ее ножом, птица дернулась и клюнула меня в костяшку — не сильно, но и не в шутку. Мертвые не дергаются от боли. У мертвых нет боли. Я записал это себе в тот же список, куда попали мыши, которых она таскает, и в котором к этому дню было уже три пункта.

Ткач стоял там, где я его оставил вечером. Не в той же позе — в той же точке.

— Ты стоял тут всю ночь.

— Да.

— Зачем?

Он не ответил. Я подумал, что за тысячу лет в стазисе под Печатью Янтаря у миконида могли выработаться свои отношения с ночным временем, и лезть туда не стал.

Реагенты выглядели хуже всего. Паста на дне склянки, и дно уже проглядывало сквозь нее рыжими пятнами. Стилус сточен так, что упирается в оправу. Костной муки — на два узла, может, на три, если экономить и не чихать. Три пузырька эссенции разложения я в счет не брал: они не на опись, они на дракона. Мешочек с могильной землей я развязал, посмотрел внутрь, увидел там ровно столько, сколько там было все эти дни, и завязал обратно.

На тысячу тел этого не хватало никак. Ни на тысячу, ни на пятьсот.

Значит, поднимать придется не по одному.

— Мне снилась скука многотонной ящерицы, — сказал я, поднимаясь на затекшие ноги. Посох лег в руку и отдал бодрящим холодком: резерв налился обратно до края. — Он почувствовал наш вчерашний лед. Он знает, что мы здесь.

— И?

— И обрадовался.

Спорыш пошел серым по всей шляпке и надолго заткнулся — редкое зрелище, я даже пожалел, что не мог его продлить. Потом он вытянул усик, и на конце щупальца оказалась толстая ядовито-желтая гусеница с пульсирующими красными пятнами.

— Раз так, тебе нужно хорошо подкрепиться перед битвой! Смотри, какую прелесть я поймал! Чистый протеин! Хрустит на зубах, как свежий желудь, а на вкус… ну, почти как гнилая ежевика!

Я молча отвел усик тупым концом посоха. Один раз я его послушал, и оно потом уползло под корень.

— Ты даже не попробуешь! А если бы попробовал, ты бы понял…

— Я вчера понял.

Остатки печеного корня нашлись в подсумке. Я сжевал их без удовольствия и запил все той же мутной водой из фляги. Корень тяжело улегся на дно желудка, где и остался лежать до вечера.

Что меня не отпускало — так это скука. Не залы, не вопль, не лопающиеся стебли. Скука. Тварь, к которой я шел торговаться за золото, ждала меня как первое развлечение за тысячу лет, и это, если подумать, ставило меня в один ряд с бродячим шутом. Шута не боятся. Шута зовут к столу.

Я потоптался на месте, соображая, годится ли это как преимущество, и пришел к выводу, что годится, только раньше времени об этом лучше не думать: додумаю — начну на это рассчитывать, а рассчитывать на настроение ящерицы, весящей больше городских ворот, я не подписывался.

Впрочем, кое-что подписывать все же пришлось, и подписал я это сам себе. В контракте написано «изгнать или уничтожить». Ни в одном пункте не написано «переварить».

Курганы лежали вокруг и никуда не собирались. Посох я всадил в рыхлую землю, пахнущую застарелой смертью, и он вошел до половины: почва здесь принимала железо охотнее, чем живых.

— Ткач, на позицию.

* * *

«Юные адепты обожают тратить недели на идеальную подгонку костей для одного единственного скелета. Но когда враг берет числом, вся ваша изящная резьба по черепу не стоит и ломаного медяка. Грязный легион, слепленный из мусора и палок, растопчет любой одиночный шедевр.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Миконид сошел с места, где простоял всю ночь, и опустился у посоха на одно колено. Трава под ним осталась примятой ровным кругом.

Я опустился на сырую почву рядом. Поднять одного мертвеца — ремесло, которому учат за три года. Поднять тысячу разом, не превратив их в волну взрывов, в Академии считалось задачей для выпускного курса, дюжины послушников и нескольких суток чистой работы. Послушников у меня не было, суток тоже.

Рука по привычке пошла к мешочку с прахом и остановилась на полдороге. Плавали, знаем: кость проводит для плоти, а местный хитин от нее лопается и превращается в суп. Магистр Ворчун за такую замену выдал бы мне подзатыльник, а потом отобрал бы мою склянку и показал, как надо, и вышло бы у него лучше. Но его тут не было, а был я.

Мне не требовались изящные конструкты для отдельных схваток. Мне нужна тупая покорная масса, которой заваливают.

Из подсумка вышел флакон с густой жижей — остатки слизи болотной жабы с хроническим насморком, за которую я в свое время переплатил втрое. Следом на расчищенный пятачок легла горсть сушеных паучьих лапок: они держат нити контроля, чтобы армия не разбрелась по кустам. Щепотка земли с погоста бедняков — на безволие. И три капли своей крови из надрезанного пальца, чтобы гора компоста не перепутала меня с перекусом.

Палец я надрезал дважды. С первого раза кровь не пошла: пальцы за ночь застыли, а перчатку я снял не ту.

Слизь пришлось разводить водой из фляги — она загустела до состояния столярного клея и по земле не шла. Разведенная, она пошла, но борозда после нее оставалась мутная, и я решил, что для Слепого Повиновения мутная сойдет.

Великий Круг Подчинения я вел широкими грубыми бороздами, без всякой ювелирной вязи: Руна Слепого Повиновения, Руна Неотвратимого Движения, Руна Абсолютного Конца — кольцом вокруг Ткача и посоха. На третьей я сообразил, что кольцо не сойдется: место под Абсолютный Конец я забрал слишком широко, и до замка оставалась ладонь пустой почвы. Переделывать все кольцо — это еще склянка слизи. Я вписал в разрыв узел-стяжку, какими в Академии сшивают неудачные схемы, когда до сдачи полчаса. Узел лег криво, но замкнул.

Символы отозвались слабым болезненно-зеленым и запульсировали в такт биению некротического источника, прочно занявшему место где-то под ребрами.

— Спорыш, твой выход. — Я стряхнул с перчаток липкое. — Раскошеливайся. Мне нужно, чтобы пыльца легла туманом на каждый дюйм узора. Без нее мой некроз в их плоти рванет.

— Ты хочешь меня иссушить?! — взвизгнул паразит, вцепляясь щупальцами в воротник. — Великие Пыльные Мозги, да чтобы выдать такой объем репродуктивного материала, мне нужно питаться месяц! Я тебе не рог изобилия, я тонкая натура!

— Ты вчера полночи ел гончую.

— Это был десерт! Десерт не считается!

— Либо ты чихаешь на руны, либо я отдираю тебя от мантии и бросаю в ту лужу с кислотной гнилью. Мы идем бить Узурпатора, и мне нужна армия.

Спорыш застонал, раздулся, налился ядовито-синим и с натужным пыхтением выпустил облако. Пыльца осела на борозды, борозды потемнели, впитывая, и зеленый свет сменился фиолетовым — сначала по дальней дуге, потом по всему кольцу, кроме той ладони с моим кривым узлом. Там он занялся с задержкой и остался тусклее.

Я посмотрел на это и шагнул в центр круга. Разбираться было поздно, а гадать на кривом узле — занятие для тех, у кого есть выбор.

— Прими силу, Хранитель, — сказал я Ткачу. — И передай ее каждому корню в этой низине.

Миконид возложил на древко свои наспех пришитые пальцы. Воздух в овраге остыл и загустел. Я открыл шлюзы резерва, и река Тлена пошла через руки в посох, а оттуда в Ткача, и он содрогнулся всем телом, принимая ее и разгоняя дальше — в пропитанную пыльцой землю.

— Прах к праху! Плесень к плесени! — Голос сорвался на гортанный рык старого гоблинского заклинания. — Слушайте зов тлена! Отриньте покой мицелия! Встаньте и служите!

Волна ушла по низине. Я чувствовал, как некроз расползается по сети мертвой грибницы, входит в каждый иссохший стебель и в каждую порванную шляпку, — грубо, без разбора, как вода входит в песок.

Земля дрогнула, и на этот раз дрожь шла не от далекого дракона.

Мертвые грибы зашевелились. Сперва был сухой шелест, будто ветер прошел по палой листве, потом качнулись опавшие шляпки, скрюченные хитиновые пальцы заскребли почву, и шелест собрался в общий скрип надрывающейся мертвой материи.

Грибы-солдаты сотнями отрывали от земли свои тяжелые булавовидные ноги. Панцири, припорошенные вековой пылью, поднимались над мелкой порослью, и в пустых впадинах их лиц занималось фиолетовое пламя. Оболочки гигантских дождевиков, до того лежавшие как сдутые кожаные мешки, с шипением наполнялись остаточным газом и неуклюже перекатывались во вторую линию. Один такой не выдержал притока и лопнул, окатив передних бурой трухой. Передние не шелохнулись.

В дальнем конце низины поднялось не то, что я звал. Из-под кургана вылезла спекшаяся масса, в которой угадывались три солдата, вросшие друг в друга еще при жизни, — и встала как один боец с тремя шляпками и пятью ногами. Я потянул ее ментальной нитью. Она пошла. Отделять их друг от друга я не стал.

Разрозненные куски мотыльков и обломки мицелиальных громил слеплялись в бесформенные, но ходячие кучи.

— Мои драгоценные споры! — надрывно пропищал Спорыш, вжимаясь в воротник. — Хозяин, ты тратишь мой бесценный репродуктивный материал на то, чтобы заставить плясать эту гниющую массовку! Да от них труха сыплется быстрее, чем они шагают!

— Помолчи, пупырышек. — Ледяной пот катился по вискам, пальцы на древке онемели до бесчувствия. — Сейчас эта гниющая массовка пойдет пробивать дорогу к обещанному мне мешку золота, который пока считает себя хозяином этих мест.

Держать такую ораву — это как держать в одной руке сотню натянутых веревок и знать, что все они привязаны к тебе. Отклик шел мощный, пьянящий, и я поймал себя на том, что хочу тянуть еще, хотя тянуть было уже некуда.

Что-то в этом месте пошло не так, и я до сих пор не могу сказать, что именно.

Вязь держала. Легион вставал. Но по левому крылу, там, где под землей лежала ладонь непрочерченной почвы и мой кривой узел, отклик приходил с запозданием на полвздоха — и я на этот полвздоха каждый раз оставался с ощущением, что нить уходит не туда, куда я ее тяну. Я списал это на усталость, потому что списать было проще, чем разбираться.

Когда последний споровик с влажным хлюпаньем принял вертикальное положение, я оборвал поток. Свечение рун у ног Ткача погасло разом, все, кроме стяжки: она потлела еще пару мгновений и потухла последней.

Я оперся на древко. Низина, которая вчера была мирным склепом, стояла передо мной сплошным колышущимся щитом, и в тысячах пустых впадин тлели тусклые огоньки бездумного подчинения.

Легион Компоста. Мой легион.

— Хозяин… — слабо пропищал Спорыш, чей свет померк до бледно-голубого. — Ты просто чудовище. Великолепное, жуткое, выжавшее из меня все соки чудовище.

— Поздравляю с возвращением в строй, красавцы, — хрипло произнес я. — Видок у вас не для дворцового парада. Но для того, чтобы устроить Грибному Дракону незабываемое несварение, — в самый раз.

Ткач поднялся с колена, и поднимался он долго. Пришитые пальцы на левой руке разошлись в двух местах: он держал ими древко, пока через них шло все, что я вылил, и шов этого не предусматривал. Я отметил, что надо будет зашить, и не зашил.

Мешочек с могильной землей так и остался завязанным. Я его берег, берег, а он не понадобился: масса поднялась на жабьей слизи, паучьих лапках и пыльце паразита, то есть на самой дешевой дряни, какая была в подсумке. Обидно даже.

Посох я выдернул из земли и указал навершием в сторону густых пульсирующих зарослей, откуда шел низкий давящий гул.

— Слушай мою команду! Идем в Споровую Яму! Задача — добраться до чешуйчатого переростка и сделать так, чтобы ему стало очень нехорошо. Вопросы есть? — Я выдержал паузу, слушая скрип гниющих суставов. — Отлично. Мясник, Ткач, авангард — в голову колонны. Синица — воздушная разведка. Остальные за мной.

Орда дрогнула и с глухим шарканьем двинулась за мной, оставляя позади вытоптанную землю. По дороге я подумал, что стоило бы проверить их на ровном месте, прежде чем вести в чащу.