Уже под утро я наконец забылся тревожным сном. Хотя я скорее потерял сознание, чем уснул. Но даже во сне я не прекращал искать свою семью. Какой день я уже не спал? Второй? Или третий?.. Кажется, прошла целая вечность, разделившая мою жизнь на до и после.

Утром Канги разбудил меня очень рано.

— Пойдем, паром скоро отправляется.

— Разве военные нас пустят? — удивился я, растирая лицо ладонями.

— Конечно. Скажешь, что семья твоя там. И что будешь помогать разбирать завалы. Они берут всех, кто хочет помочь. Почему они не пустят? Со всей страны едут помогать.

— Как я скажу? — растерялся я, понимая всю суть проблемы языкового барьера.

— Я поеду с тобой.

— Спасибо тебе! — сказал я с чувством.

— Так должен поступить каждый, — просто пожал плечами Канги.

Уже потом я много думал о том, что это, наверное, странно — помогать абсолютно незнакомому человеку. Я терялся в предположениях, строя теории и выдвигая гипотезы. Но факты были неизменны: мне помогли. Просто. Бескорыстно. И по-человечески. Может быть, Канги изначально был обычным добрым парнем. А может, и не был. Он мог так же быть хитрым и ушлым делягой, сдирающим деньги с наивных туристов. Кем Канги был раньше — мне было неизвестно.

Я знал одно: люди меняются. Глядя на творящийся вокруг нас ужас, на смерть, горе и слезы, — люди меняются. Но каждый меняется по-своему. В беде рождаются как самые беспринципные подлецы, пытающиеся нажиться на чужом горе, так и наоборот. Подлецы вдруг становятся самыми честными и бескорыстными людьми, помогающими окружающим просто потому что так надо. Потому что так правильно. Герои, которые не носят плащи, тоже рождаются в пору больших испытаний. Большое горе — это великая кузница, которая перековывает многих.

Меня же эта «кузница» просто заморозила изнутри. Ощущал себя роботом с одной рабочей директивой. Но я, пока не нашел свою семью живой или мертвой, не мог позволить себе испытывать какие-либо чувства. Я просто выключил их, иначе не мог бы ничего делать. Это потом я буду орать и разбивать кулаки в кровь о стены; потом буду просыпаться в ужасе от тех картин, что увидел в Индии; потом буду лечить посттравматическое расстройство, а когда лечение не поможет, буду напиваться в хлам, надеясь утопить видения в алкоголе. Но здесь и сейчас я просто не имел на это права. Хотя и понимал, что надежд на благополучный исход оставалось все меньше и меньше. С каждым новым часом надежда таяла как грязный ноздреватый снег под жарким южным солнцем.

Тех, кто мог передвигаться сам, уже вывезли в пункты помощи. С прибытием спасателей эвакуировали и раненых, которых достали из-под завалов или сняли с крыш, куда люди забрались, спасаясь от воды. Чудо, но были и такие выжившие. Кто-то, когда пришла вода, сначала держался в затопленном здании у самого потолка, где сохранился воздух, а потом вода ушла, здание рухнуло, а люди оказались погребены под руинами. Но они смогли выжить. Кого-то в зданиях завалило обломками, что принесло цунами, и они сидели в воде под завалами в надежде, что их найдут и спасут. Нашли. И спасли. А я, видя все эти чудесные спасения, продолжал надеяться. Но стоило мне только всмотреться в размах катастрофы, как накатывала жуткая обреченность. Что уж говорить, если даже огромные корабли унесло далеко на берег, а дома плавали. Сейчас еще доставали выживших отовсюду, но с каждым часом их становилось все меньше. А вместе с этим испарялись оставшиеся крохи надежды.

Мы с Канги пошли на более или менее расчищенную от обломков улицу, а потом и к месту, откуда отплывал паром. Канги поговорил с военным — усатым строгим дядькой. Тот сурово покосился на меня и показал на нескольких людей, стоящих особняком в сторонке. Мол, вот к ним идите. Все они были индийцами. Я это к чему? С большой вероятностью они тоже не знали русского языка. Поэтому я просто кивнул им и встал рядом. Неожиданно один из них пробормотал что-то ободряюще и похлопал меня по плечу.

— Это волонтеры, они едут с нами. Они рады видеть тебя, — перевел Канги, а сам начал тихо разговаривать с ними.

Речь, по всей видимости, в том числе шла и обо мне, потому что индийцы начали как-то сочувственно поглядывать на меня. Когда военные разместили груз на пароме, туда забрались и мы. Канги попросил показать ребятам фотографии Оксаны и детей. Батарея на телефоне почти села, но показать я успел.

Уже на острове нас отвели в палатку. Тут хлопотала по хозяйству женщина из местных. На ящиках сидела парочка чумазых и непривычно тихих детей. Канги сказал мне, что в эту палатку мы будем приходить на обед, за водой и ночевать, а прямо за палаткой волонтеров разбит мобильный медицинский лагерь. Он сообщил мне, что я могу отправиться туда поискать своих. А прибывшие пока сходят к военным и получат задания.

Я поблагодарил Канги и пошел в медлагерь. Бродил я там долго, пока не наткнулся на русского парня с потерянным взглядом. У него была сломана нога, и ее по старинке закрепили деревянными жердями. Очевидно, что тут не хватало материалов, а парень был не слишком серьезно ранен, чтобы отправлять его на материк вертолетом. Стоило немалых усилий расшевелить его. Я все спрашивал его, не видел ли он женщину с тремя детьми, как можно подробнее описывая свою семью, потому что показать фото больше не представлялось возможным. Телефон сел, а зарядить его тут было просто негде. Дома у Канги электричества не было. Не вообще не было, а из-за катастрофы. А на острове лишний генератор, выделенный на подзарядку телефонов, вряд ли найдется. Их и так не хватало. Не было у них лишнего, а что было — все в деле.

Антон — так звали парня, — Оксану видел. Он запомнил ее, потому что мои дочки играли с его дочерью на пляже. Близнецов легко запомнить, не так часто встречаются. В то время, когда пришла волна, он сам был далеко от пляжа — отправился в поселение, чтобы заплатить за телефон. Антон показал рукой, в какой стороне было поселение. Там жили местные, располагались магазины и прочее. До него от пляжа было двадцать минут ходьбы. Сам же пляж был исключительно туристической зоной, устроенной под природу на диком тропическом острове. Кроме того, жили туристы на берегу в маленьких бунгало. Это я сам видел по видеосвязи, когда говорил с Оксаной.

— Там никого не осталось… — глухо сказал Антон, глядя на меня пустыми глазами. — Городок был немного прикрыт бухтой, и его все равно как корова языком слизала. На пляж пришелся главный удар. Там лесоповал в прибрежных зарослях. Деревья просто с корнем выдрало. Выживших оттуда не приносили, — почти шепотом закончил Антон.

Мы помолчали, смотря в стенку.

— Моя сестра там, она приехала с материка вчера утром. Зовут Марина. Найди ее.

Я кивнул и поблагодарил Антона. Поднялся и на ватных ногах пошел к палатке, где мы договорились встретиться с Канги и другими волонтерами. Надежда почти окончательно растаяла, горьким холодным комом застряв где-то в глотке. Создавалось ощущение, что ком душил меня. Я задыхался.

Я словно смотрел перед собой и не мог охватить всю картину целиком. Полог палатки. Отдельные бревна, валяющиеся по лагерю. Облезлый пес, что крутился рядом — или бродяга, или потерял хозяина. Животные ведь тоже пострадали в этой катастрофе.

Честно говоря, после того момента все было как в тумане. Иначе, наверное, я бы всего этого не пережил. Мы скооперировались с Мариной и долго, день за днем, разбирали завалы у пляжа, аккуратно складывая все найденное добро в кучку. Возможно, кто-то захочет забрать вещи своих родственников. Ужасно пахнущие и раздутые тела складывали в черные мешки и раскладывали на берегу. Волонтеров становилось все больше, прибывали новые. У военных появился корабль — его пригнали своим ходом откуда-то издалека. Начали вывозить мешки.

Нашли мы и своих. Положив их в черные пакеты, как и других. В тот день я уехал на корабле с телами на материк, а потом спецрейсом в холодную Россию. Близилась осень.

Похороны я помню так же плохо. Смерть матери от сердечного приступа стала еще одним ударом. Я ведь один у нее был. И внуки — все что она любила. Так просила их… «Внуков мне, Андрейка». И вот…

Запил я по-черному. Хотя когда мать умерла, я уже пил. Стоял над ее свежей могилой, а ветер кидал мне в лицо пригоршни снега. Когда холод добрался до меня, и я сообразил, что уже стемнело, маршрутки перестали ходить. До дома пришлось добираться пешком в снегопад.

Это я виноват! Я! Если бы я тогда не отпустил их одних… Если бы я поехал с ними, может, все бы сложилось по-другому. Если бы я следил за матерью после трагедии, а не бросился спиваться…

* * *

Снег в лицо. Ветер завывает как тысячи злобных демонов, желающих добраться до моей плоти и вцепиться в нее острой хваткой ледяных зубов. А я лежу беспомощным кулем на санях. Даже руку в этих толстых меховых одеждах не согнуть толком. Горы Архаз очень недружелюбное место, созданное пресветлым Суном не для жизни.

А я был так рад, когда отец сказал, что возьмет меня в поход! Думал о том, как мы поскачем навстречу приключениям. К ласковому побережью Артека, где убаюкивающе и завораживающе шепчут волны. Или в темные леса Морики — загадочные и таинственные, со светящимися грибами в глубине лесов. Ну на крайний случай в Сау — поющую пустыню. Тоже место не очень, но именно оттуда везут большие вкусные орехи. Но Архаз — это да, сурово. Последние деревеньки остались у подножия гор, а мы за какими-то демонами пошли сюда. В мир вечных снегов, застывшего навсегда камня и узких горных долин, где с утра жара, а на ночь выпадает снег по колено. Эти горы коварны, под снегом порой не видно опасных ущелий. Отец не говорил, зачем мы пошли сюда. Но я думаю, он хотел остаться незамеченным, потому что ехали мы заброшенными дорогами, объезжая стороной даже мелкие деревни.

Наши сани тянули два минга, прицепленные один за другим. Некоторое время они развлекали меня в этом царстве белой пустоты. Мне было интересно наблюдать за животными, своим видом напоминающими помесь осла и огромного горного козла. В горах они чувствовали себя как дома. Шли минги довольно медленно, щупая снег передними ногами, и если вдруг ощущали впереди опасную расщелину, то просто вставали намертво и как их не понукай — с места не двигались. Кроме того, умные зверюги понимали, что тянут за собой сани, как и осознавали их размер. Что меня удивило еще больше — это понимание мингами, что сани в щель между камнями не пройдут, а потому животные останавливались, косили глазами и недовольно фыркали. Тогда отцу приходилось спрыгивать с полозий и магией помогать разумным животным перетаскивать сани.

Но все рано или поздно надоедает. Вот и меня утомило следить за передвижением мингов, и я, устав от слепящего белого, закрыл глаза. Преданный Миндж согнулся где-то в носу саней под тентом и грел мне ноги, вылезая наружу только когда мы останавливались, чтобы поставить палатку.

Не представляю, как обычные люди без магии выжили бы в этих горах. Но в палатке было сносно: она грела воздух внутри благодаря магическим символам, которыми был исчерчен весь полог. Принеся в палатку снег с улицы, его вполне получалось разогреть, чтобы умыться и даже приготовить теплый чай или кашу. Так что… можно сказать, что мы путешествовали с комфортом.

Жаль только, что нельзя было разместить магические символы и на тенте саней, чтобы он грел путника. Рисунок слишком громоздкий, ну и множество других причин, не позволяющих применить магию на санях. Например, истощение кристаллов, что напитывали магию энергией. Они не могли работать постоянно. Так что в санях приходилось греться Минджем.

Когда отец в очередной раз остановил мингов и спрыгнул с полозий, Миндж выглянул из-под тента, думая, что мы опять будем раскладывать палатку и греться. Но отец махнул на него рукой, мол, сиди. Он достал один из своих камней, и на несколько секунд сверкнула иллюзия картограммы.

— Ждите тут, я сейчас приду! — пытаясь перекричать завывания ветра, проголосил отец и скрылся в белой круговерти.

Мы с Минджем недоуменно переглянулись, а потом я тихонько пнул Минджа, чтобы тот закрыл тент. А то по ногам дуло.

Отец отсутствовал долго. Я даже закрыл лицо меховым капюшоном, натянув его до подбородка. Чего бессмысленно сидеть пялиться в снег да лицо морозить? Пока ехали, я хоть что-то пытался разглядеть, а раз не едем, то и разглядывать нечего. Сам не заметил, как пригрелся и заснул под убаюкивающий вой ветра.

Когда отец вернулся, он растолкал меня. Помог вылезти из саней зевающему мне и Минджу, а потом повел нас куда-то в снег.

Зверя я увидел неожиданно: он словно соткался из падающего крупными снежинками снега, как видение, неслышно, точно призрак. Огромный и величественный, белый, как снег вокруг, с едва заметными пятнами по огромному кошачьему телу. Снежный барс с серебристыми глазами. Я удивленно моргнул и застыл, скованный страхом, боясь даже шелохнуться.

— Мы к магу, — произнес отец, смотря на зверя в упор.

И удивительно, но зверь немного помедлил, а потом отступил. Он сделал шаг назад и просто растворился в снежной круговерти, словно его и не было. Словно он привиделся нам.

Не сразу, но после окрика отца, я смог сдвинуться с места и принялся его, уже успевшего уйти на несколько шагов вперед, догонять. Каменную стену из-за снегопада я заметил только когда чуть было не уткнулся в нее носом. Отец повернул и теперь шел вдоль стены, утягивая меня следом, держа за рукав. За второй рукав, чтобы не потеряться, держался Миндж.

Оказывается, мы шли в пещеру. И не просто пещеру, а жилую пещеру. Об этом говорила деревянная дверь на стене-перегородке, которая закрывала от снега и холода слишком большой вход внутрь. Отец открыл дверь и провел меня в середину. Тут было теплее — пылал сложенный из камней очаг.

«Интересно, откуда они берут дрова? Леса тут на много лиг пути нет», — подумал я, с интересом окидывая взглядом место, в которое попал.

Это была довольно обширная пещера, сравнимая, наверное, с главным залом в нашем поместье. Вдоль стен располагались полки, на которых лежали скрытые во тьме предметы. Что это за предметы — я разглядеть из-за теней и пляски огня не мог. Просто видел, что там что-то было.

В одном из дальних углов кучей были накиданы шкуры. На шкурах совершенно бесстыже развалилась обнаженная женщина. Ее лица я разглядеть толком не мог, но, кажется, она спала. В стороне, возле дальней стены, на большой ветке, непонятно как прикрепленной к скале, сидел величественный снежный беркут. Он отчетливо выделялся на фоне темноты белым оперением и, как мне показалось, нахохлившись спал. Последним обитателем пещеры был высокий мускулистый мужчина весьма звероподобного вида. Из одежды на нем была только какая-то странная юбка — то ли из волчьих хвостов, то ли из собачьих. Одного глаза у него не было, а лицо в том месте перечеркивал уродливый шрам.

Разглядев его, я аж попятился. Кто он? Зачем отец меня сюда привел?

— Скажи, чтобы разделся, — буркнул мужик, оглядев меня единственным глазом.

Я был так растерян, что даже не понял, кому он это сказал, но отец повернулся ко мне и начал быстро стягивать с меня шубу.

— Не волнуйся, он просто осмотрит тебя. Так надо, потерпи.

— Он точно маг? — дрожащим голосом спросил я.

Не знаю, почему это пришло мне в голову. Наверное, потому что в моем понимании маги выглядели как мой отец — были чистыми и аккуратными. А это звероподобное нечто на мага было совсем не похоже. Но тут меня настигла еще одна мысль, заставившая содрогнуться от страха. Я шокировано посмотрел на сидящего на ветке беркута.

«Ну конечно же! Как я сразу не понял! Белые не могут околдовывать животных!» — пришла догадка, и я в неверии в происходящее уставился на отца.