Тхорн приехал снова в конце апреля, когда дороги подсохли настолько, что по ним уже можно было тащить телегу и не увязнуть по самую ось.

На этот раз обоз был побольше — три телеги вместо двух, шестеро верховых, писарь и какой-то мужичок при лошадях. Ехали они уже не к нам, а прямиком ко двору старосты, и Гужа встречал их так, будто к нему пожаловал сам король — с поклонами, с бабами, вынесшими хлеб, и с речью, которую он, судя по всему, репетировал не одну неделю. Тхорн выслушал её всю, вежливо покивал, а потом спросил, где можно поставить стол, и на этом торжественная часть закончилась.

Стол вынесли на площадку у крыльца. Писарь разложил свои листы, придавил их камнями, чтобы не унесло ветром, и тут же начал переписывать всех, кто подходил.

А ребятню свозили в Лозу со всей округи.

Я такого столпотворения у нас отродясь не видел. Народ приехал из Гнилиц, из Гжелиц, из Речников, даже с трёх хуторов, о существовании которых я вообще не подозревал. Кто на телегах, кто пешком, и почти каждого семилетку сопровождала целая делегация — мать, отец, бабка, старшие братья. Все нарядные, умытые, в лучшем, что нашлось в сундуке.

Один мужик из Гжелиц привёз сына в новых сапогах. Мальчишка в них еле ходил, они были ему велики размера на три, и было понятно, что после сегодняшнего дня их снимут и уберут обратно в сундук, пока их маленький владелец не подрастёт.

Для этих людей это был главный день в жизни ребёнка. День, когда наконец скажут, кем он станет в будущем.

Мерило вынесли из телеги в холщовом мешке, и, пока Тхорн его распаковывал, вокруг стола образовалась такая толпа, что писарю пришлось прикрикнуть.

Штука оказалась совсем не такой, какой я её себе рисовал.

Никакого хрусталя, никаких светящихся камней и рун по ободу. Обычная чаша светлого оттенка, размером с добрый котелок, на трёх коротких ножках. Металл был странный — вроде бы и не серебро, но и не олово, гладкий, чуть тёплого оттенка.

Ничего эффектного. Если бы такую чашу поставили у нас в избе, мать бы спокойно держала бы в ней крупу.

Тхорн поставил её на стол, проверил, ровно ли стоит, и сел рядом. Вид у него был скучающий — не высокомерный, а именно скучающий. Всё-таки, он уже много лет подряд делает одно и то же, так что вряд ли сейчас ждёт от процесса каких-то сюрпризов.

— Начинаем, — сказал он писарю. — По списку.

Процедура оказалась довольно простой.

Ребёнок подходил к столу. Писарь называл его имя и деревню. Тхорн говорил класть ладонь сверху, ребёнок выполнял это, и всё.

Дальше — только счёт. Тхорн считал вслух, ровно, до тридцати, и пока он считал, по ободу чаши одна за другой проступали чёрточки. Тонкие, тёмные, как будто их изнутри выжигали. Сколько успело проступить — столько и мер.

Никакого колдовства. Он не делал пассов, не читал формул, ничего вообще. Сидел, считал и записывал.

Первым шёл мальчишка из Речников.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Двадцать одна.

Писарь записал. Мать мальчишки выдохнула так, что было слышно в конце очереди. Двадцать одна — это нормально, этот в люди выйдет, не позор и не праздник.

Потом девчонка из Гнилиц — двадцать шесть, и её бабка тут же принялась громко рассказывать соседкам, что у них в роду всегда была сильная кровь.

Потом ещё мальчишка — семнадцать, и его отец сразу помрачнел и увёл сына прочь.

Наши стояли ближе к концу.

Кубарь всё утро делал вид, что ему совершенно всё равно, и при этом слопал с утра два пирога залпом, а он, между прочим, всегда жрёт, когда нервничает.

— Да чего там, — говорил он мне. — Ну намеряют. Мне отец сказал, что если больше двадцати будет, он сам меня из дома выгонит, потому что тогда меня в рекруты первым же годом заберут…

Бранко стоял отдельно, с дедом и матерью, и на нём была новая рубаха. Дед держал руку у него на плече и что-то ему втолковывал вполголоса, а Бранко кивал с таким лицом, будто его сейчас поведут в бой.

Кузихина младшая ревела заранее, ещё в очереди, и её никак не могли успокоить, потому что кто-то из мальчишек постарше рассказал ей, что чаша обжигает руку, и она поверила.

Ждали мы часа три. За это время я успел рассмотреть всё: и как писарь макает перо, и как Тхорн между делом отпивает что-то из своей фляги, и как один мужик из Речников пытался сунуть ему что-то в ладонь, а Тхорн отвёл руку и сказал негромко, что-то, от чего мужик аж побледнел.

Больше этот мужик не подходил.

Кубарь пошёл первым.

Он подошёл к столу вразвалочку, положил руку на чашу и, кажется, забыл как дышать. Тхорн начал считать.

Чёрточки поползли по ободу, и я, стоя в трёх шагах, впервые увидел это вблизи. Они действительно проступали изнутри — сначала чуть темнело пятнышко, потом оно вытягивалось в короткую линию, и всё это без единого звука.

— …двадцать девять, тридцать. Девятнадцать.

Писарь склонился над листом.

— Пиши: не годен к службе, ремесло, — сказал Тхорн.

И уже непосредственно мальчишке:

— Иди, парень, всё.

Кубарь отошёл от стола на два шага, а потом заорал так, что подпрыгнули лошади:

— Пап! Девятнадцать!

Отец его, стоявший у плетня, крепко обнял сына, и заулыбался во всё лицо.

Потом вызвали Бранко.

Он подошёл к столу так, будто на него смотрит не деревня, а как минимум королевский двор — спину держал прямо, а подбородок задрал. Дед за его спиной уже улыбался заранее.

Тхорн начал считать.

И вот на этом счёте вся площадь замолчала.

Потому что чёрточки поползли не так, как у остальных. У Кубаря они появлялись медленно, с натугой, а тут они пошли сплошняком, наскакивая друг на друга, и уже к пятнадцатому счёту обод был исчерчен наполовину.

А потом чаша загудела.

Низко, коротко, будто кто-то тронул толстую струну и сразу прижал её ладонью. Кузихина младшая от неожиданности перестала реветь.

— …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

Тхорн замолчал и наклонился над чашей.

— Тридцать четыре, — сказал он писарю.

По толпе прошёл гул. Гужа что-то громко объявил соседям.

А Тхорн вдруг поднял руку, и все замолчали.

Он смотрел на обод, и я, привстав на цыпочки, тоже разглядел — три или четыре чёрточки из тридцати четырёх были не тёмные, а красные. Тускло-красные, как остывающий уголёк, и они медленно гасли у меня на глазах.

Первый раз за весь день Тхорн поднял брови. Он полез в сумку, вынул отдельный лист — не тот, на котором писарь вёл общий список, а другой, с печатью в углу, — и стал что-то на нём писать, отдельно и подробно.

— Склонность к огню, — сказал он, не поднимая головы, — Выраженная. В этих местах встречается редко.

Вот тут деревню и прорвало.

Бабы заголосили, мужики полезли поздравлять Гужу, кто-то уже орал, что надо ставить угощение. Староста стоял посреди всего этого багровый от гордости и повторял всем подряд, что в их роду, между прочим, был воевода.

А я стоял в очереди и молился, чтобы было хотя бы не хуже, чем у Кубаря. Ну ёшкин кот, я с самого детства ману продуваю, разве я не заслужил хотя бы там пятнадцати мер?

Правда, я всё равно, чего уж скрывать, надеялся хотя бы на двадцать пять.

— Тишан, сын Дарена, Лоза.

Я подошёл к столу.

Вблизи Тхорн выглядел старше, чем я его запомнил: седина в висках, глубокие складки у рта, обгрызенный ноготь на большом пальце. Он посмотрел на меня без всякого интереса — сотый ребёнок за три дня, — но потом что-то в его лице дрогнуло.

— Это же ты, — сказал он, — Ты бежал за телегой?

— Я.

— Вот значит как…

Он посмотрел на меня ещё секунду, потом кивнул сам себе и постучал пальцем по чаше.

— Ладонь ставь. Чашу не двигай.

Я положил руку.

Чаша была тёплая. Не горячая, а именно тёплая, как бок печки к утру, когда она уже почти остыла. И это тепло не оставалось на коже, а как будто просачивалось внутрь, шло по ладони вверх, к локтю, и там растворялось.

— Один, — начал считать Тхорн. — Два. Три.

На ободе проступила первая чёрточка.

— Четыре. Пять. Шесть.

Вторая.

— Семь. Восемь. Девять. Десять.

Третья.

— …пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

Четвёртая.

Позади меня кто-то зашептался. Я стоял и очень старательно смотрел на свою ладонь, пытаясь не обращать внимания на то и дело возникающие смешки.

— …двадцать два. Двадцать три.

Пятая.

— …двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Шестая чёрточка проступила ровно на последнем счёте, будто чаша решила меня напоследок пожалеть.

И всё.

Тишина была секунд десять. Я её очень хорошо запомнил, потому что за эти десять секунд успел услышать, как в конце улицы блеет коза и как у кого-то в толпе скрипят сапоги.

Тхорн наклонился над чашей и пересчитал вслух, пальцем.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

Потом выпрямился и посмотрел на меня — с той самой профессиональной жалостью, с какой врач смотрит на снимок, где всё уже понятно.

— Шесть мер, — сказал он писарю.

Писарь поднял голову.

— Скока?

— Шесть, глухомань. Пиши — шесть мер, не годен к службе, к обучению не рекомендован.

Он потянулся за пером сам, чтобы поставить пометку, и тут заговорил уже со мной. Спокойно, буднично и, что самое поганое, доброжелательно.

— Слушай меня, мальчик. Я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты её запомни на всю жизнь, потому что она тебе очень поможет.

Я молчал.

— Я по глазам вижу, насколько ты сознательный. Редко такое бывает с детьми. Очень редко. И тогда, когда сестру мы увозили — ты ведь тогда решил, что во что бы то ни стало пробьёшься в люди, вместе с ней, верно?

Я аж вздрогнул — насколько же у него развитое суждение, раз он прочитал меня как открытую книгу? Или может, проблема в том, что я думаю как типичный мелкий пацан?

— С шестью мерами тебе нельзя ни в учебку гвардии, ни в гильдию магов, ни куда бы то ни было в столице. Возможно, сестра, когда вырастет, получит связи и возможности, и у тебя будет шанс отправиться туда. Но вот тебе мой совет — иди в ремесло. Кожевником, бондарем, да хоть писарем или школяром, кем угодно. Твои руки или голова тебя прокормят гораздо лучше, чем твоя сила. Поверь — воинов и магов и с двадцатью мерами закапывают каждый год, потому что работа это опасная. Так что не прыгай выше головы. Ничего не поделаешь, таким уж ты уродился.

Он не издевался. Он совершенно честно тратил своё казённое время чтобы дать мне, считай, отеческое наставление.

Только я его в тот момент не слышал вообще.

Потому что перед глазами у меня разворачивалась строка. Самая длинная, которую Система показывала мне за всю новую жизнь.

Разбор (однократно).

Артефакт: Мерило. Изготовлен ок. 600 лет назад.

Измеряемая величина: скорость естественного восполнения резерва маны.

1 мера ≈ 1/30 среднего показателя.

Носитель: 6 мер. Полное восполнение — ок. 4 часов (возраст и состояние тела влияют на результат).

Для сравнения: 30 мер — ок. 40 минут.

Предел роста резерва: не обнаружен.

Верхняя граница ранга: не обнаружена.

Я прочитал её. Потом прочитал ещё раз. Потом третий, уже медленно, по строчке, потому что от первых двух у меня в голове был один сплошной белый шум.

Скорость восполнения.

Не потолок и не предел, до которого ты можешь дорасти, а долбанная скорость. Эта чаша, которой уже дохрена лет, измеряет всего одну-единственную вещь — как быстро у человека набирается мана после того, как он её потратил.

Тридцать мер — сорок минут. Шесть мер — четыре часа.

Вот и всё. Вот и весь приговор.

То есть единственная разница между мной и Бранко — это скорость восполнения энергии?

Получается, с самого начала, независимо от этих долбанных мер, у любого терпеливого пацана или девчушки есть возможность стать хоть сильнейшим магом, или мощнейшим мечником? И они используют ЭТО для создания иерархии в обществе?

Я убрал ладонь с чаши.

И засмеялся.

Клянусь, я вообще не понял, как оно вышло. Просто в какой-то момент мне стало дико смешно — и от вежливого человека в сером, который советует мне идти в бондари, и от целой деревни за спиной, которая уже начала жалостливо перешёптываться, и от всего на свете.

Всю историю мир считает, что скорость восполнения маны у ребёнка — это потолок его развития не только в магии, но и в мече.

Я стоял у стола и ржал, коротко и, наверное, довольно жутко, потому что все на меня обернулись. Кто-то сказал:

— Совсем мальчонка тронулся…

Кузиха немедленно объяснила соседкам, что она всегда говорила — болезненный этот Дарёныч, не все у него дома.

А Тхорн смотрел на меня очень внимательно, а я, отсмеявшись, поймал его взгляд и нашёл в нём откровенное любопытство.

— Тебе смешно, — сказал он.

— Ага.

— Почему?

Хороший вопрос. И, что характерно, я даже мог бы на него ответить.

Типа — вы ходите по деревням и ставите ультиматумы детям, а на самом деле всего лишь высчитываете, через сколько времени они восстановят свой запас маны.

Но лишние проблемы мне были не нужны, так что я почесал нос и сказал:

— Да мне бабка в городе гадала, что шесть будет. Я ей не поверил.

Тхорн смотрел на меня ещё пару секунд, потом хмыкнул и опустил взгляд в лист.

— Свободен, — сказал он. — Следующий!

Кузихина младшая намеряла двадцать четыре, чем окончательно испортила бабке настроение, и на этом день закончился.

Домой я шёл вместе с Кубарём. Он всю дорогу помалкивал, что для него вообще нехарактерно, а потом всё-таки не выдержал:

— Тишанище.

— М?

— Ну ты это… Не расстраивайся, короче.

— Я не расстраиваюсь.

— Ага, конечно, — сказал он. — Я вон с девятнадцатью и то…

Он замолчал и пнул камень.

— А зачем ты ржал-то? — спросил он через полсотни шагов.

Вот тут я задумался — как объяснить-то это?

— Кубарь, — сказал я. — Вот скажи. Если у тебя впереди длинная дорога, а впереди… ну не знаю, годовой запас пряников например — ты всё равно доедешь до конца, даже если телега у тебя медленная?

— Доеду конечно. Куда я денусь — пряники на дороге не валяются.

— Ну понятно.

Он посмотрел на меня очень подозрительно.

— А ты это к чему?

— Да так, ни к чему.

А дома выяснилась ещё одна деталь, о которой я не подумал.

Бирку выдавали не сразу. Писарь весь вечер выбивал их зубилом на жестяных кружках, а с утра староста раздавал их родителям под роспись — точнее, под крестик, потому что расписываться в Лозе умели максимум двое.

Отец принёс мою после полудня и молча положил на стол.

Кружок был размером с крупную монету, с дыркой под шнурок. По верху шло выбитое «Лоза», ниже — «Тишан, с. Дарена», а в самом низу, отдельно и покрупнее, стояли шесть коротких палочек.

Мать посмотрела на неё, ничего не сказала и ушла к печи.

Отец постоял, потом сказал:

— Носить не обязательно.

— А зачем она тогда?

— Для тех, кто в город идёт наниматься. Она из орджиума, такого металла ты нигде не сыщешь, можешь хоть обстараться. Тем более, какой-то секрет в них, в бирках, да такой, что каждый чиновник легко определит настоящий от подделки. За подделку, кстати, смертная казнь.

Будто я собирался идти на чёрный рынок и искать бирку получше…

Жестянку я в итоге сунул за ту же доску за печкой, где лежал деревянный заяц.

А вечером сделал два опустошения вместо одного, хотя и знал, что потом будет плохо. Ну надо же было хоть куда-то деть то разочарование, которое во мне копилось?

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 1 120 / 8 000

Тысяча сто двадцать.

Что ж, если всё продолжится так, как я думал, то возможно, в скором времени я смогу и делом доказать, что грош цена этим мерам. А ведь в моём королевстве как минимум десятки тысяч таких же детей как я, лежат и плачут после того, как их мечты разрушила долбанная чашка. Если бы не Система, я бы и сам ударился в депрессию.

Но сейчас у меня появилась ещё одна мотивация. Доказать, что даже шестимерный бедолага способен на то, что и не снилось любому стомерному!