Буквально через день после неожиданной разборки со зверем, когда мой хитроумный план как заставить отца тренировать меня был готов уже на половину, отец разбудил меня посреди ночи.

Просто потряс за плечо, а когда я открыл глаза, приложил палец к губам и мотнул головой на дверь. Мать тихо спала, и в избе стояла какая-то даже гнетущая тишина.

Я оделся и вышел. На дворе стоял тот самый холодный октябрь, когда трава уже жёсткая от инея, но снега ещё нет.

Отец шёл впереди, не оборачиваясь, и вывел меня на дальний выгон — тот самый, где днём лежал рогач. Тушу к вечеру разделали и увезли, но земля там была вся разворочена, и до сих пор пахло гарью от неудавшегося заклинания авантюриста.

Он остановился, поднял с земли две палки из вязанки хвороста и одну кинул мне.

— Держи покрепче.

Обрадовался я, честно скажу, как полный дурак.

Вот оно! Я себе эту сцену рисовал раз двести за последний год — отец наконец решает, что сын дорос, и начинает его учить! Через два года я уже что-то умею, а через пять хожу с его мечом.

— Ноги поставь, — сказал он. — Не так. Пошире. Ещё шире. Одну назад отведи.

Я поставил как велено.

— Теперь просто стой.

Я стоял. Он обошёл меня кругом, поправил мне колено, потом плечо, а потом ткнул пальцем под лопатку, отчего я чуть не сложился пополам.

— Спину не гни. И смотри на мои плечи. Плечо всегда идёт раньше меча, понял?

— Понял.

— А теперь дыши.

— Чего дышать-то?

— Дыши, говорю, — сказал отец. — Тебя сейчас бить будут. Ты должен вдыхать и выдыхать воздух без остановки — задержишь в себе хоть на секунду, считай бой ты уже проиграл. Установи чёткий ритм, понял?

Только я начал вдыхать и выдыхать…

Как он ударил меня палкой по рёбрам.

Не сильно — это я понял уже потом. Но воздух из меня вышел весь, я согнулся и минуты полторы просто хрипел.

— Вот те и раз, — сказал он, дождавшись, пока я разогнусь, — Дырявый у тебя ритм. Давай ещё раз.

Второй удар пришёл в то же самое место, но я был готов, заблокировав его своей палкой. Однако уже после второго удара я снова почувствовал, как дыхание меня подводит. Да что за бред, а? Неужели дышать всегда было так сложно?

— Коротко надо дышать, — сказал отец. — Раз-два, раз-два. Понял?

— Ага…

— Ну молодец. Ещё раз.

К десятому удару я наконец понял, как это делается. К двадцатому уже держался нормально, войдя в ритм, и он начал бить чаще.

Вот что интересно: бить отец меня так и не учил.

Не показал ни одного удара, ни одного пируэта. На тренировке было всего три вещи, и все три были про то, как не умереть.

Как правильно стоять, чтобы держаться на ногах и не заваливаться, как дышать, когда бьют, чтобы не поплыть после третьего удара, и как правильно падать.

— Падаешь всегда боком, — говорил он, поднимая меня за шкирку в очередной раз. — Руку под себя не подставляй, сломаешь. Голову подбираешь вот так, понял? Береги её. И перекатывайся сразу, потому что второй удар всегда идёт в лежачего. Давай ещё раз.

Он сбил меня с ног ровно двадцать раз. На двадцать первый я поднялся до колена, но оно меня не удержало, и я сел обратно.

Отец постоял надо мной, потом сел рядом на мокрую траву.

Мы посидели молча. У меня всё гудело, правая рука не разгибалась, но я был счастлив.

— Ну хорошо, — сказал он наконец. — Вот и всё.

— В смысле — всё?

— Всё, чему я тебя научу.

Я не понял. Реально не понял в первую секунду, решил, что он про сегодняшний вечер.

— Ну, тогда до завтра?

— Нет, Тиш. Совсем всё. Может, через несколько лет ещё пару приёмов покажу, но на этом всё.

Я сидел на траве и смотрел на него снизу вверх.

— Почему это?

Он долго молчал, и я уже думал, что он сейчас встанет и уйдёт.

— Потому что завтра ты захочешь ещё, — сказал он. — А послезавтра ещё больше. А через три года тренировок будешь просить у меня меч, и я тебе его дам, потому что не смогу отказать. А ещё через пять лет ты пойдёшь в Брод и возьмёшь себе жетон.

— Ну и что? Разве это плохо?

— Плохо то, что потом мне придётся присутствовать на похоронах собственного сына.

Смотрел он при этом не на меня, а куда-то в темноту, на дальний край выпаса.

— Я уже один раз стоял и смотрел, как хоронят дорогих мне людей, которых я обучил мечу, — сказал он. — Вот и всё, что мне это в итоге дало. Я не хочу стоять и смотреть, как хоронят пятого, если им будешь ты. После этого я уже не выдержу. У тебя уже поставлен удар, если хочешь — тренируйся сам. Дойдёшь до уровня, когда мальчишки будут тебе не страшны. Но если тебя буду тренировать я, то ты станешь слишком сильным. Живи спокойную и мирную жизнь, Тиш. Не надо оно тебе.

Я хотел было сказать, что не пойду ни в какие авантюристы, но не стал, потому что это была бы ложь, а врать ему мне почему-то совсем не хотелось.

И вот тут случилась одна очень странная штука, которую я потом долго крутил в голове.

Я не обиделся.

Понимаете, обида всегда была моим единственным способом реагировать на отказ. Двадцать пять лет подряд одно и то же — мне говорят "нет", я молча киваю, а внутри всё сворачивается в тугой злой комок, и я потом целую неделю прокручиваю, какой я хороший и несправедливо обиженный и какие они все гниды. Так было в детдоме, в колледже, на работе, вообще везде.

А тут я сидел на холодной траве, отбитый с головы до ног, и обида ко мне не приходила. Вместо неё в голове было очень спокойное и деловитое — ладно, значит, надо будет действовать как-то иначе.

Отец ведь не жадный и не считает меня бестолковым. Он просто до смерти боится, и я его понимаю. Похорони я четверых товарищей, вообще запретил бы своему сыну и думать о мече. А он вот даже дал мне азы, чтобы от лохов отбиваться.

— Пап.

— М?

— А палку эту можно себе оставить? Больно на меч похожа.

Он посмотрел на меня, и в темноте я не разглядел лица, но по голосу понял, что он усмехнулся.

— Оставь, чего уж. Только матери не рассказывай, где взял.

Домой я приполз через час, успев продуть ману, и лёг лицом вниз на свою кровать, потому что на спину было больно.

И тут развернулась строка. Новая — такой я ещё ни разу не видел.

Условие выполнено: принят и удержан бой против превосходящего противника.

Открыт второй путь.

Путь меча — Ученик Меди

Очки Клинка: 0 / 500

Опять пять сотен.

Хм, а эти же очки в магии я тащил три с половиной года. Да и потенциальный учитель меча оборвался — после того, как отец мне раскрылся, что смерти его товарищей висят на нём мертвым грузом, мне было даже неудобно упрашивать его обучать меня.

Ну и фиг с ним, с мечом. Я магию пока прокачиваю, мне этого хватает. Может потом как-нибудь Стень меня обучит — подумал я перед тем, как заснуть.

* * *

Дальше была зима, и ничего особенного за декабрь и январь не случилось, если не считать того, что я стал вставать ещё на час раньше.

Утро у меня теперь выглядело так: опустошение, отлежаться, потом палка. Я отрабатывал простейший удар сверху вниз. Сто раз одно и то же движение, потом ещё столько же.

Очки Клинка капали по одному и редко, раза три в неделю, и я довольно быстро понял, за что именно. За махание палкой у сарая они тоже давались, но гораздо больше я их получал, когда спарринговал с кем-нибудь. И после драк с Кубарем, моим другом, я понял, что чем больше тебе наминают бока, тем больше потом награда в виде очков.

Кубарь, кстати, не сразу согласился меня бить.

— Сильнее давай.

— Братан, ну не могу я сильнее, у тебя вон уже всё синее.

— Сильнее, я сказал.

— Больной ты человек, — сказал Кубарь с чувством и ударил сильнее.

Он вообще о всей моей затее ни разу не задал лишнего вопроса, но участвовал старательно.

Стеню про палку я рассказал не сразу, а недели через три, и он отреагировал совсем не так, как я ожидал.

Я думал, опять будет ржать. А он положил перо и спросил:

— Кто тебя стойке учил?

— Отец.

— Ну-ка, показывай.

Я показал стойку прямо там, посреди мокрого пола, с самодельной шваброй вместо палки. Стень смотрел долго, потом хмыкнул.

— Кряжская школа, Гвардейская, — сказал он и подумал. — Тот, кто тебя ставил, либо служил сам, либо ходил с теми, кто служил. Такому в деревне не научишься.

— Он авантюрист бывший.

— А-а, — сказал Стень таким голосом, что я сразу всё понял.

Он знает, кто мой отец. Знал с самого начала и просто помалкивал.

— Ну да. Ну да, конечно.

Больше он про это не сказал ни слова. Зато со следующей же недели среди списанных бумажек стали попадаться довольно странные вещи: то отчёт о войсковом смотре с описанием, кто как стоял и кто кому проиграл, то потрёпанная тетрадка гарнизонного десятника с корявыми рисунками, куда бить болотного пса, куда рогача, а куда человека в кольчуге.

Лишнего он никогда не говорил. Просто клал очередную бумажку на край стола и уходил ковылять по своим делам.

В январе я в первый раз проверил одну экстремальную вещь.

Бранко меня к тому времени не трогал уже год, камни своё дело сделали, но у него была компания, а в компании всегда найдётся кто-то, кто не в курсе. Нашёлся мальчишка из Гнилиц, гостивший у родни, здоровый и на два года меня старше, и ему рассказали, что вон тот мелкий кидается камнями, и все его боятся.

Он подошёл ко мне на льду у мельницы, толкнул в плечо и сказал что-то вроде:

— Ну давай, кидай.

Мда, а камней с собой у меня не было.

Отделал меня гость хорошенько, но к своей чести скажу, что я вообще не защищался сугубо ради научной цели.

Дома выяснилось, что вся левая половина лица у меня фиолетовая. Но куда больше меня заинтересовало вот это:

Очки Клинка: +8

Путь меча — Ученик Меди: 46 / 500

Целых восемь очков за один раз, при том что за неделю упражнений у меня набегало пять.

Так я и выяснил, за что эта шкала платит по-настоящему.

Вывод получался, прямо скажем, отвратительный, и я его старательно отложил в голове, чтобы обдумать потом, когда вдруг захочу прокачать искусство меча. Начать работать грушей для битья я не собирался, учитывая, что ради прокачки той же магии вообще ни с кем драться не надо было — продувай себе ману пару раз в день и радуйся жизни.

* * *

А в феврале, наша семья пополнилась ещё одним ребёнком.

Про то, что мать беременна, я знал давно, но как-то не задумывался особо — голова была занята совсем другим.

Начались роды часа в два ночи. Отец растолкал меня и сказал одно слово:

— Повитуха.

И я рванул. За какие-то полчаса я добежал до дома старосты, где на месяц остановилась его сестра, единственная повитуха на всю округу помимо матери, жившая в Гжелицах, и обратно. Конечно, бабке было неудобно бросать свою деревню ради одной клиентки здесь, но профессиональная солидарность у неё была — всё-таки, матери никто кроме неё помочь просто не мог.

Я всю ночь проходил вокруг дома. Да, конечно, когда я был ещё двадцатилетним парнем, у меня в голове витали всякие мысли насчёт совместных родов — когда мужчина присутствует при процессе, морально поддерживает любимую и самое главное — отсекает всякую мысль у врачей вести себя не так как надо. Этакий гарант от всяких разных историй, которых можно начитаться в интернете.

Но почему-то сейчас я был просто жутко напуган, и если бы меня силком заставили бы идти в дом, я бы отбивался чем мог. Одно — это думать что там будет в будущем, а другое непосредственно присутствовать при этом страшном действе, которого я почему-то панически боялся.

Но к семи утра всё кончилось, и я вошёл в дом, чтобы проверить, как дела.

Свёрток мне сунули почти сразу, потому что свободные руки были только у меня. Бабка повитуха пошла заваривать целебные травы, у отца так тряслись руки, что он и ложку бы сейчас в руках не сдержал бы, а сама мать лежала красная в кровати, положив руку на лоб.

И вот стою я посреди избы, в шесть лет, с этим свёртком в руках, а он красный, мокрый и страшный, и орёт так, что уши закладывает.

И я запаниковал.

Я не знал, что с ним делать. Я ведь никогда в жизни детей не держал! Мне внезапно захотелось просто опустить этот комочек на лавку и выбежать из избы вон.

А он вцепился мне в палец. Просто схватил всей своей крохотной лапой и держал, пока не перестал орать. Я жутко испугался, что с ним что-то случилось, но к счастью, через полотенце, в которое малыш был обмотан, я чувствовал, как приподнимается и опускается его живот. У меня в руках был маленький, тёплый и невероятно хрупкий комочек жизни, и пока повитуха не отобрала его у меня, чтобы дать матери, я держал его прижав к себе, и не хотел отпускать.

Назвали его Тодор, сокращённо Дорка. В честь деда по отцовской линии, который помер ещё лет двадцать назад.

Пролежать маме полагалось неделю, а встала она на третий день, потому что ничего не делать она не умела в принципе. И в доме всё пошло по старому — разве что теперь мама разбирала травы и варила настои с перевязкой через плечо, в которой посапывал маленький Дорка.

Отец с ним вёл себя странно.

Он почти не брал его на руки. То есть брал, конечно, но как-то очень осторожно, будто боялся сломать, и всегда быстро отдавал обратно. Я сначала думал, что он просто не любит младенцев.

А потом заметил, что он подолгу стоит и смотрит на него спящего. Молча, минут по пять.

Один раз я подошёл и встал рядом, и он, не оборачиваясь, сказал:

— Вот, второго сына мне бог дал. Дай Всевышний, чтобы вырос здоровым.

А ночью я лежал и думал.

Знаете, до того момента вся моя схема была очень простая и очень эгоистичная. Я гоню себя каждое утро, потому что хочу подняться: хочу к Весе в Урмень, хочу на Смотр, хочу перестать быть тем, кого вечно жалеют и считают задохликом. А если сдохну по дороге, то, значит, сдохну, я к этому, если совсем честно, относился довольно спокойно. Мать три года подряд говорила, что такие долго не живут, не догадываясь что я её понимаю, и я, в общем-то, считал, что она вполне может оказаться права, и меня это не особо трогало.

А теперь в доме лежал человек, который будет во мне нуждаться.

И если я однажды не проснусь после очередного опустошения, он останется вот с этим: с матерью, от которой ласкового слова не допросишься, и с отцом, который хотя умеет почти всё на свете, но боится ещё больше всего.

Режим я, конечно, не бросил и даже не сократил.

Но с той ночи я стал есть всё, что дают, до последней крошки. Стал ложиться пораньше. Перестал выжиматься, если с утра ещё тошнило со вчерашнего.

Мелочи вроде бы, ерунда. Просто до этого я себя бездумно тратил, а с той ночи начал беречь, и разница между этими двумя вещами повлияла на моё будущее куда больше, чем я думал.

В марте пришло очередное письмо от Веси, и в нём она первый раз спросила про меня.

Всего одна строчка, между делом: здоров ли Тишан и не болеет ли по-прежнему. Мать прочитала — точнее, ей прочитал Милош, к которому она теперь ходила сама, не дожидаясь общего чтения у колодца, — и вечером спросила:

— Что ей писать-то про тебя?

Я подумал.

— Напиши, что вырос, и что не болею. А что ещё?

Мать посмотрела на меня и как будто хотела что-то сказать, первый раз за долгое время. Но так и не сказала.

Милош под её диктовку выводил письмо часа полтора, а я стоял у него за плечом и смотрел на буквы — не столько чтобы прочесть, сколько чтобы посмотреть, как их пишут. Читать я умел, а писать нет, и это был следующий гештальт, который предстояло закрывать.

* * *

К весне у меня выходило вот что.

Путь магии — Ученик Стали: 1 100 / 8 000

Путь меча — Ученик Меди: 78 / 500

По магии я шёл ровно и предсказуемо: четыре очка за раз, два раза в сутки, и если считать честно, то до Серебра оставалось года три.

А по мечу — стыдно сказать. Семьдесят восемь очков за полгода, и половина из них с той драки на льду и ещё пары похожих. Иначе я даже не знал, как их зарабатывать

Ну ничего. Я и с маной точно так же начинал, возможно, путь найдётся…

А кроме того, впереди у меня был день, до которого оставалось меньше года. Мне уже исполнялось семь, когда приезжала Мерка, а значит, под инспекцию попаду и я.

Про неё в деревне заговорили ещё с осени. Тех, кому в этот раз выпадало быть проинспектированными, было четверо: я, Кубарь, Бранко и Кузихина младшая. И если для всех остальных это был просто день, когда приедет человек из столицы и что-то там померяет, то Бранко к нему готовили с самой осени.

Его кормили отдельно и не давали таскать вёдра, чтобы не надорвался. Гужиха водила его к бабке Ветле — не лечить, а внимательно посмотреть, и бабка, проведя целую церемонию с пожиранием парнем различных трав и корешков, сказала, что мальчик крепкий. Староста уже вслух рассуждал про уездную школу при гарнизоне и про то, во сколько там встанет место.

Кубарь по этому поводу сказал одну очень точную вещь.

— А толку-то от неё, — заявил он, доедая калач, — Ну намеряют тебе сколько-то. И чего? Ты от этого умнее станешь?

— Не стану.

— Вот и я про то же! У меня отец говорит: намеряют мало — и слава богам, значит, в солдаты не заберут, коли набирать рекрутов будут, будешь при лодках всю жизнь.

Я тогда посмеялся вместе с ним, а потом полночи думал об этом.

Я правда боялся, что Мерка показывала конечный потенциал развития. Ну то есть будут у меня какие-нибудь пятнадцать мер, худший из вариантов, и после Подмастерья всё, Система скажет, что предел достигнут. И вот это будет номер — зачем я тогда так рвал пятую точку с самого детства, если всё равно бы рано или поздно к этому уровню пришёл?

Но в любом случае, мерная бирка — это документ. А документ тут играл такое же значение, что и в моём прошлом мире.

По бумаге берут в уездную школу, по ней же дают ученический жетон в гильдии, до шестнадцати лет ученический жетон выдаётся при поручительстве или при мере не ниже двадцати пяти.

Не один год подряд я выжимал себя каждое утро, чтобы однажды отсюда выбраться. И вот приезжал человек, который решал, будет у меня для этого дверь, или придётся пробивать её самому.

Так что готовился я всерьёз: ел, спал, лишний раз не выжимался, чтобы к весне выглядеть не особо серым, хоть на меры это и не влияло никак.

И интересно, получу ли я хотя бы двадцать мер из тех тридцати, что в среднем получает обычный семилетний пацан?