Новая кличка приклеилась ко мне за три дня.

Шестимерный.

Через неделю меня так звали по всей деревне. Причём говорили это в основном без всякой злобы. Шестимерный — это как "рыжий" или "хромой", просто признак, по которому человека отличают от других. Мужик у колодца говорил:

— А, это Даренов сын, Дарёныч. Шестимерный который.

И все кивали, сразу поняв, о ком речь.

Не остались в стороне и бабы.

Кузиха, встретив меня у плетня, остановилась, вздохнула и сказала матери, стоявшей рядом:

— Ты, Ясна, не убивайся. Оно даже к лучшему. Меньше силы — меньше и глупостей.

Мать ответила "угу" и пошла дальше, но я успел заметить, как у неё дёрнулась щека. Неужели ей за меня обидно? Или разочарована просто — всё-таки, у сестры редчайший талант был, да и после мерки, которую она не дождалась здесь, так что её провели в школе, ей аж сорок восемь мер насчитали.

А одна старуха из Гнилиц, приехавшая к родне, посмотрела на меня, поцокала языком и выдала целую теорию: мол, у болезненных завсегда так, потому что силу забирает хворь, и что если бы меня в младенчестве окуривали правильной травой, то были бы все двадцать.

Бабка Ветла, надо отдать ей должное, на это фыркнула так, что старуху перекосило.

— Дура ты, Мироновна, — сказала она. — Мера от рождения даётся, её ни травой, ни молитвой не сдвинешь.

Я стоял рядом и молчал. Потому что теперь я точно знал: обе они несут чушь, а правды не знает вообще никто на четыре деревни точно, включая единственную грамотную знахарку в округе. Возможно, в столице кто-то уже в курсе, но реформировать устраивающий всех ритуал распределения людей по долбанной скорости восстановления маны не спешит.

Бранко в это время праздновал.

Гужа выставил на площадке два бочонка пива, и мужики гуляли до полуночи. Речи говорили такие, будто внук старосты уже вернулся с войны героем — и что порода сказалась, и что в их роду был воевода, и что теперь Лозу узнают в самом Броде.

Через две недели Бранко привезли настоящий тренировочный меч — деревянный, но довольно реалистичный, с гардой, с обмотанной кожей рукоятью, с утяжелением в клинке. Такие делают на заказ в городе, и стоит эта штука, я потом узнал у Стеня, полторы серебром.

Он ходил с ним по деревне неделю. Не тренировался даже, а просто ходил и хвастался перед пацанами и девчонками, положив деревяху себе на плечо.

А Гужа тем временем строчил прошение в столичную школу при гарнизоне. Стень объяснил мне, что для становления военным существовало три пути, отличавшиеся престижем. Первый — банально окончить Академию, огромное учебное заведение на нейтральной территории, в котором учились и преподавали люди из всех стран мира. Правда, довольно мало студентов, прочувствовав жизнь в Академии, возвращались обратно в наше небольшое Реллиге, но кто возвращались, занимали высшие посты в государственном аппарате, в том числе становились генералами. Второй — школа Гвардии, и оттуда можно было, если постараться, попасть хоть в Гвардию, хоть в любой полк. Для тех, кому не светил престижнейший ВУЗ в этом мире, это был лучший вариант. Ну а третий — школа при столичном гарнизоне, по-хорошему кадетка, где пацаны жили в казармах, учились, тренировались и в целом, имели хороший шанс выйти с каким-никаким званием. Конечно, даже не близко к варианту Веси, ибо бритых кадетов даже в саму столицу не пускали, но всяко лучше, чем просто попасть рядовым в рекруты, или остаться на всю жизнь в родной деревне.

Если быть точным, строчил письмо в школу при гарнизоне Милош под диктовку старосты, а сам старикан ходил кругами и через каждую фразу вспоминал что-нибудь ещё, что надо непременно вписать. Прошение переписывали четыре раза, как он сам гордо заявлял.

Про то, что за место в этой школе надо ещё и платить, я узнал случайно, стоя у колодца и ожидая своей очереди набрать воды. Гужа неподалёку (дом старосты находился невероятно близко к колодцу) торговался с приезжим писарем из Брода и в какой-то момент сказал в сердцах:

— Восемь серебром — это он загнул, любезный, я ж не купец!

Восемь серебром. То есть примерно треть того, что дали за Весю.

Я тогда постоял, послушал и пошёл домой, и никакого особенного чувства у меня не было. Лишь отметил про себя, что даже с тридцатью четырьмя мерами и склонностью к огню тебя никуда не возьмут просто так. Всё равно надо платить.

Мир, в общем-то, везде одинаковый.

Ещё кое-что случилось на третий день после Мерки.

Я шёл от реки, и мне навстречу попался Бранко со своей компанией. Все четверо, как обычно. Я, честно говоря, приготовился к тому, что сейчас будет громкое обсуждение того, как тяжко жить с шестью мерами, и так далее и тому подобное, и мне придётся поворачиваться и идти прочь под гогот мальчишек.

Однако Бранко подошёл, посмотрел на меня сверху вниз и сказал:

— Ты это… не переживай особо, ладно?

Я не сразу понял.

— Чего?

— Ну, шесть мер, бывает такое. У Милоша, вон, тоже восемь, ну он дурачок… Ой, я не хотел тебя обидеть, просто знай — это ведь не конец жизни!

Мы поговорили ещё примерно минут двадцать, и оказалось, что у его друзей есть гораздо более хорошие примеры. У одного из них старший брат с семью мерами даже отправился в авантюристы, правда, помер через год. Меньше чем у меня мер оказалось только у деда Никифора, одного из мальчишек, и тот всю свою жизнь честно проработал плотником, и сейчас, в свои девяносто восемь, спокойно доживает свой век в большой семье и в добром здравии. И пять мер ему ни разу в жизни не мешали.

Через неделю, впрочем, случилась вещь, которая поубавила пыл Бранко — он решил показать ребятам, как он умеет обращаться со своим новым мечом.

Собралось человек десять, включая меня — я стоял в стороне, потому что мне было просто интересно, да и в их компанию я всё-таки не вписался.

Бранко встал посреди двора, взял меч двумя руками, поднял его над головой и рубанул воздух.

И чуть не улетел за ним следом.

Дело в том, что утяжелённый тренировочный меч — это тебе не палка, и если ты рассчитываешь, что махнув им, он не утянет тебя за собой, то серьёзно ошибаешься. Бранко чуть не ухнул вслед за мечом, который, как я заметил, он еле держал, но на ногах всё-таки выстоял.

Со второго раза вышло получше. С третьего он попал по столбу, за что получил нагоняй от вышедшего деда.

М-да, в общем, меня отец за одну ночь на выгоне поставил лучше.

Никакого злорадства я, кстати, не испытывал. Скорее наоборот, мне стало как-то легче: выяснилось, что тридцать четыре меры сами по себе ничего не значат, и что человек с даром, который не работает, — это просто шалопай, пусть и с дорогой палкой.

Вот только он-то ещё начнёт работать. Его в школу отправляют, где он точно прокачается. Ещё посмотрим, какой из него выйдет солдат.

Я хорошо помню пятую ночь после того, как я получил свои шесть мер.

Я сидел на крыльце. Было холодно, типичная весенняя ночь, изо рта шёл пар, а я сидел в одной рубахе и вертел в руке жестянку, которую зачем-то вытащил из-за печки.

Шесть палочек, да и те выбиты неровно — вон, третья съехала вниз.

И вот тут меня наконец накрыло по-настоящему. Я сидел, смотрел на эту железку и вдруг очень ясно увидел, что оказался ровно там же, где и в прошлой жизни.

И там, и здесь одно и то же — вежливый человек с бумагой смотрит в свои цифры и объясняет тебе — не со зла, а по-доброму, — что того, о чём ты мечтаешь ты, мягко говоря, не достоин.

Я ведь помню тот июль. Помню, как стоял в коридоре университета перед списками, и как искал свою фамилию в бюджетном, и как нашёл её в конце концов, но в списках тех, кто прошёл на платное. Мне не хватило четырёх баллов. Четырёх. И тётка в приёмной комиссии, точно такая же честная и доброжелательная, как Тхорн, объяснила мне, что есть заочное, есть колледж, а можно и в следующем году поступить, и что вообще с моими баллами это неплохой результат.

У меня не было денег на платное, а занять было не у кого. Возможно, стоило взять кредит, но после одной истории, как мать одного из моих одноклассников решил "попугать" коллектор и чуть её не убил, я поклялся себе, что никогда не возьму кредит.

Никогда никого не убью, никогда ничего не украду, никогда ничего не возьму в долг — три правила, которые моё детское сознание вывело в приюте, и которые я, уже взрослый, не мог преступить. Конечно, мне и самому непонятно, каким образом ссуда у банка оказалась рядом с двумя библейскими заповедями, но что поделаешь.

Я тогда пошёл работать на склад. Временно, всего на год, чтобы накопить на обучение.

И проработал на складах и в пунктах выдачи до самой смерти.

Причём, что характерно, первые полгода я даже копил. У меня была отдельная карта, на которую я откладывал, и я честно собрал тысяч сорок. А потом сломался ноутбук, потом надо было платить за комнату, потом ещё что-то, и однажды я просто открыл приложение, увидел там четыре тысячи с копейками и понял, что уже год как ничего не откладываю, и ведь даже не заметил, как перестал.

Вот и всё поступление. Никто мне не запрещал, никто меня не обманывал. Просто в какой-то момент я перестал хотеть этого так, как хотел раньше, и даже не заметил.

Вот об этом я и думал, сидя на крыльце. Про то, что я, кажется, единственный человек на свете, который умудрился получить второй шанс, целую новую жизнь с самого начала, — и снова оказался тем, кому вежливо объяснили, что он не проходит. Будь у меня мер столько же, сколько у Бранко, я бы может и к Стеню в ученики навязался. А так старый хрыч только поржёт надо мной.

Жестянку с шестью мерами я сжал в кулаке так, что края впились в ладонь.

А потом за спиной заорал Дорка.

Ему было два месяца. Ползать он, естественно, не мог, но зато мог орать и вертеться, и он выкатился из своей корзины, и теперь лежал рядом с ней на боку, сопел и шевелил руками.

Я его поднял.

Он был тёплый, тяжёлый и какой-то живенький, и от него пахло молоком и травами, которыми мать окуривала избу. Он повертел головой, нашёл меня глазами и вцепился мне в палец, как в тот первый день.

Я сел обратно на крыльцо и стал его качать.

Никаких великих мыслей у меня в тот момент не было. Я не вставал с колен и не давал клятв под звёздами. Я просто сидел на холодных досках с братом на руках, качал его и ждал, пока он заснёт. Но в этот момент, у меня в голове что-то прояснилось.

Он заснул минут через двадцать.

Я отнёс брата обратно, положил в корзину, укрыл и постоял над ним немного.

А потом лёг спать, потому что вставать надо было рано.

Наутро я встал в четыре и пошёл бегать, ровно как и всегда. Круг вокруг выгона, потом опустошение за поленницей, потом палка, потом на речку купаться, чтобы закалять моё хилое тело.

И вот на третьем круге, когда уже стало светать, я наконец додумал ту мысль, которая пришла мне ещё вечером.

Там, в той жизни, мне действительно не хватило четырёх баллов. Но ведь и до этих четырёх баллов я не делал вообще ничего, прокатил чисто на светлой голове. Я не занимался с репетитором, потому что было не на что. Не сидел ночами над задачниками, потому что было лень. Да блин, я весь одиннадцатый класс провалялся с телефоном, а потом честно и искренне обиделся на комиссию, на систему, на страну и даже на детдом.

И знаете, что самое смешное?

Я до сих пор считаю, что мне тогда действительно было тяжелее, чем условному парню с родителями, которые его обеспечивают. Это правда. Так оно и было.

Да вот только это ничего не меняет.

Тут мне тоже намеряли шесть мер. И тут мне тоже будет работать впятеро тяжелее, чем Бранко.

Но в этот раз я, чёрт побери, работаю! Четвёртый год подряд, каждое утро, до рвоты и обратно, и у меня есть цифра, которая это подтверждает!

И если я в итоге всё равно проиграю — ладно! Тогда я точно скажу, что судьба сволочь, и что для успеха надо родиться брахманом, а раз не повезло, то лучше просто сдаться!

А капитулировать заранее, потому что кто-то так сказал, я больше не собираюсь. Один раз я это уже сделал. Всё, хватит себя жалеть. Я, чёрт побери, на одном терпении выеду, и тогда посмотрим, что все скажут о шестимерном!

* * *

В Брод я пошёл через два дня.

Стень встретил меня, как обычно, то есть никак — буркнул, чтобы я взял ведро, и уткнулся в бумаги. Про Мерку он не спрашивал часа полтора.

А потом всё-таки спросил, не отрываясь от журнала:

— Ну? Сколько намеряли?

— Шесть.

Перо остановилось.

Он поднял голову и посмотрел на меня, и вот это был единственный раз за всё наше знакомство, когда Стень не нашёл, что сказать. Он открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Шесть? — повторил он.

— Ага.

— Мда… — Он положил перо, — И как ты?

— Нормально, — пожал я плечами.

— Не ври. Я ж знаю, ты хотел авантюристом стать.

— Я не вру, и всё ещё хочу стать авантюристом, — сказал я.

Он смотрел на меня очень долго, а потом сделал странную вещь: встал, доковылял до шкафа, покопался там и выложил на край стола три бумажки вместо обычной одной.

— На, — сказал он. — И вот ещё, отдельно. Это отчёты гарнизонной комиссии, позапрошлый год. Там про то, как разбирали, отчего гибнут новобранцы. Прочтёшь — принесёшь обратно. Домывай давай угол!

Я домыл угол, вылил ведро за дом и, уже собираясь уходить, всё-таки спросил:

— Стень, а ученический жетон с какой меры дают?

Он даже не удивился вопросу.

— С двадцати пяти. До шестнадцати лет — с двадцати пяти или по поручительству.

— А поручительство — это как?

— А это когда за тебя ручается кто-то с жетоном от стального и выше, — сказал он, всё ещё не поднимая головы, — И отвечает своим жетоном, если ты накосячишь. Дурных, желающих отвечать за деревенского пацана, в природе не водится, если ты об этом.

— Понял.

— Ни черта ты не понял, — сказал Стень, и вот тут он всё-таки на меня посмотрел. — Иди домой, давай, темнеет.

Больше мы к этому не возвращались ещё очень долго.

Домой я шёл вечером, по темноте, и разбирал в голове свои варианты.

Получалось вот что — официально мне закрыты: гарнизон, гильдия, уездная школа и вообще любая служба, куда смотрят непосредственно на меры. Пройти туда не представлялось возможным ну никак, если конечно мой папа не скрывает то, что он генерал Гвардии в отставке.

Ученический жетон дают с шестнадцати при мере не ниже двадцати пяти или при поручительстве. Значит, остаётся поручительство, и значит, мне нужен человек с жетоном, который за меня поручится. Такой человек у меня, вообще говоря, уже есть, только он пока про это не знает и, если ему сказать сейчас, просто поржёт надо мной. Хотя, если прям серьёзно попросить, когда я уже достигну каких-никаких результатов в магии…

Королевский смотр — открытый. Туда пускают вообще любого, хоть с одной мерой, но будет он только через восемь с половиной лет.

И, наконец, самое главное — четыре часа на восполнение маны это цифры для взрослого человека. Сейчас мне надо было минимум шесть, именно поэтому я просыпался в четыре, чтобы иметь не только два гарантированных опустошения, но иногда и третье. Это восемь очков в день точно. Восемь тысяч до Серебра, из которых тысяча сто уже есть.

Года три. Может, чуть меньше.

Я шёл по темноте, считал и в какой-то момент поймал себя на том, что настроение у меня, вопреки всему, вполне приличное.

А через месяц Бранко уехал в школу при столичном гарнизоне, в ту самую кадетку.

Провожали его всей деревней, куда торжественнее, чем в своё время Весю. Гужа нанял отдельную телегу, Гужиха ревела, бабы махали платками. Он уезжал в новой рубахе, с деревянным мечом на коленях, и было ему всего семь лет.

Я стоял неподалёку, жевал выданный мне крендель и смотрел, как телега выкатывается за околицу.

Ну и ладно. Ещё посмотрим, куда в конце концов попаду я…