— Ну и чего тебе от меня надо-то? — спросил однорукий, домучив свой лист, — Только не ври, пацан, я по глазам увижу!

Я подумал и решил сказать правду. Книг ни у кого в деревне отродясь не было, а материала наших гарнизонных листовок мне уже стало не хватать. А тут будто целый мир — новые интересные слова, пара неизвестных мне ранее букв, да к тому же, атмосфера гильдии авантюристов! Я представить не мог, как я теперь вернусь домой и буду сидеть и ничего не делать в деревне, когда здесь такая жизнь кипит!

— Мне бы почитать чего-нибудь. У вас же тут бумаги всякие. У меня в деревне с этим плохо, а с общей доски мне читать сложно, мне бы листок в руки…

Он повернул голову и посмотрел на меня уже совсем по-другому.

— Ты читать умеешь?

— Учусь только.

— Ну-ка, покажи.

Он ткнул пальцем в верхний лист на доске, и я подошёл и прочитал вслух — медленно, по слогам, но прочитал:

— «Со-про-вож-де-ние обоза до Речников. Трое… э, вот это не знаю. Одно серебро на всех. Выход двадцать третьего».

Он смотрел на меня секунд десять, и я уже успел решить, что сейчас он выгонит меня взашей.

— И кто ж тебя учил-то?

— Да никто не учил. По доске у колодца выучился, у нас там гарнизонные бумаги вешают.

— Мда, — сказал он и почесал подбородок, — Ладно, слушай сюда. У меня в конторе полы завсегда немытые, и рука у меня, как ты видишь, одна. Будешь за меня носить воду, мыть, выносить — а потом сиди вон в том углу и читай списанное. Именно списанное, слышишь? Что дам, то и читаешь. К доске не лезешь, к жетонам руки не тянешь, а рот держишь закрытым.

— Хорошо.

— Ты даже не спросил, сколько я тебе платить буду, — заметил мужик.

— А сколько вы будете платить? — удивился я.

— Нисколько — ишь чего удумал, ещё деньжат тебе отваливать!

— Обманули, — деланно расстроился я.

Он хмыкнул и отвернулся.

— Стень я, — бросил он через плечо, — Главный я здесь. Ведро в подвале возьмёшь.

* * *

Так у меня началась двойная жизнь.

Четыре раза в неделю я вставал затемно, делал утреннее опустошение, брал с собой сухарь и неспеша шёл двенадцать вёрст в Брод. К полудню приходил, до вечера мыл полы, таскал воду, выносил ведро и читал, а потом двенадцать вёрст обратно, чтобы успеть до темноты. Благо, Стень разрешил мне брать бумаги с собой, и в следующий раз я приходил, когда полностью изучал их. Матери я сказал, что нанялся к лодочнику помогать с сетями, и она поверила, потому что Кубарь при ней это подтвердил, не моргнув и глазом. Врал он несравненно лучше меня.

Полы в конторе оказались огромные, колодец был далеко, а ведро тяжёлое даже для взрослого мужика, не то что для меня. Зато угол мне достался хороший, у самого окна, где светло.

И честно говоря, это было просто отличное время.

Стень читал мне свои лекции постоянно, не отрываясь от бумажной работы и даже не поднимая головы. Я потом понял, что ему просто нужно было, чтобы в комнате кто-то находился, а я оказался идеальным слушателем, потому что не перебивал и не спорил.

— Болотный пёс, — говорил он, скрипя пером. — Ты эту тварь в жизни не увидишь целиком, он у нас по болотам не шастает. Сердце у него прямо посерёдке пуза, и оно как-бы вываливается, так что не заметить его трудно. Понял?

— Понял.

— На заказ ходят втроём. Одному — сложно, вдвоём — такая себе затея, потому что придётся в одно рыло тащить домой раненого, а вчетвером — награда за заказ становится слишком неважной. Трое — это идеальная группа, девять из десяти заказов выполняют трое человек.

Я мыл пол и запоминал.

— Кольчугу починить стоит от восьми медных до полутора серебром, смотря где рвануло. И знаешь, сколько народу гибнет с хорошей кольчугой, которую они решили не перештопать после того, как её покоцал монстр? Очень много. Купить железо пол дела, его ещё и содержать надо.

Про сапоги он говорил чаще всего.

— Сумежье убило за одиннадцать лет двадцать шесть человек, — сказал он однажды и хлопнул ладонью по журналу. — А знаешь, сколько за то же время убили мокрые ноги? Под сорок. Приходит горячка, а ты в двух днях пути от ближайшего лекаря, и всё, конец тебе. Тварь тебя хотя бы честно жрёт, а сапоги убивают тихо, незаметно, ты даже не замечаешь как. У меня это всё записано — так-то, пацан. А кому скажи, не поверят, что прохудившаяся обувь, оказывается, хуже дикого зверя!

Однажды он рассказал мне про самый верх лестницы рангов.

Я домывал угол и спросил просто так, между делом, что бывает после Подмастерья, потому что в списанных наставлениях про это не было ни единого слова.

— Адепт бывает, — сказал Стень. — Потом Магистр, потом Архимаг, а потом Владыка, но Владык нет и не было при мне в нашем королевстве. Улепётывают куда-то на другие планы, кто-то себе замки летающие строит — в общем, развлекаются как могут. У мечников оно немного по-другому — Ученик, Подмастерье, Мастер, Грандмастер, Король, а потом уже Император.

Я замер с тряпкой в руках.

— А их много у нас, Королей этих?

— Семеро на всё королевство, и знают их всех по именам. Знаменитости, етить их. Первый меч Урмени — это Гвор Одноглазый, вот его точно знают все, даже в твоей Лозе, наверное, слыхали. Ему пятьдесят с лишним лет, и за всю жизнь он ни одного поединка не проиграл. Был я по молодости на турнире, видел его в действии — у, шельма, ну что за скорость, что за сила! Будто не человек перед тобой, а полубог!

Я сел на корточки прямо на мокрый пол, даже не заметив этого.

— А как ими становятся?

— Да никак, — сказал Стень. — Таких видно ещё с мелкого возраста. Таланты. Гвора, между прочим, в приюте нашли, он тоже был вроде тебя — никто и звать никак. Только вот он в двенадцать взял Подмастерье, а в семнадцать уже ходил Мастером.

Двенадцать лет и Подмастерье. Мне было шесть, у меня в Железе висело тысяча двести, и до Подмастерья мне было примерно как до луны. Хотя, я ведь маг, а не мечник — может, всё ещё впереди?

— А туда попасть можно, только если ты дворянин?

— Куда это "туда"?

— Ну, наверх. Чтобы тебя заметили.

Стень отложил перо.

— Есть такая штука, Королевский смотр, — сказал он. — Раз в десять лет проходит в столице. Это открытый турнир, то есть прийти на него может вообще любой желающий. Хоть безземельный, хоть нищий, хоть с биркой в одну меру. А победителей забирает двор: кого в гвардию, кого в школу, а кого и сразу к Королю в ученики.

— А когда следующий будет?

— Через девять лет.

Я быстренько посчитал в уме. Мне будет пятнадцать.

— Тогда я туда пойду, — сказал я.

Ржал он после этого добрых полчаса.

И я не преувеличиваю: Стень именно ржал, с подвыванием, вытирая глаза единственной рукой, потом успокаивался, смотрел на меня — на мокрого шестилетнего пацана с тряпкой, в обносках, — и начинал заново. Один раз даже закашлялся от слёз.

— Пятнадцать лет ему будет, — выговорил он наконец. — Деревенский бедолага, ё-маё! Против дворянских выкормышей, которых с шести лет натаскивают мастера за двадцать серебром в месяц!

— Ну да.

— Ты хоть понимаешь, что там будет твориться?

— Не понимаю, — честно сказал я. — Расскажете?

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня как-то совсем иначе и полез за новым пером.

Если честно, мне не было обидно. Совсем. Я прекрасно понимал эмоции Стеня, и вряд ли бы на его месте среагировал как-то иначе.

В прошлой жизни надо мной смеялись довольно часто, и каждый раз это било под дых: я замолкал, краснел и потом неделю прокручивал в голове, что надо было ответить. А тут я стоял с тряпкой, слушал, как надо мной ржёт взрослый мужик, и спокойно ждал, когда он отсмеётся, чтобы задать следующий вопрос.

Разница-то была простая. Раньше я говорил "я стану" и сам себе не верил ни на грош, поэтому чужой смех попадал точно в цель. А теперь у меня перед глазами висела цифра, которая росла каждый божий день, и этой цифре было глубоко плевать, кто там что про меня думает.

* * *

Через две недели Стень, даже не глядя в мою сторону, положил на край стола тонкую книжицу.

— Держи. "Устав королевских состязаний", позапрошлое издание, списано за ветхостью. Там правила и разряды расписаны. Прочтёшь — вернёшь, ещё дам.

Читал я всё, что он давал, и библиотека у него была довольно странная.

Первым мне достался "Свод гильдейских взысканий" — про то, за что жетон отбирают, за что штрафуют и почему нельзя брать оплату вперёд. Потом было наставление по обозной службе, где половина книги оказалась про то, как правильно кормить лошадей. Потом лечебник, из которого я узнал, что раны нельзя промывать водой из ближайшей лужи, а надо кипятком, остывшим до тёплого, и что, как ни странно, это правило нарушают вообще все.

Один раз я не выдержал и спросил, есть ли у него хоть что-нибудь про формулы и техники.

— Есть, а как же, — сказал Стень. — Да только шиш тебе, а не книжки с заклинаниями. Формулы без учителя не учат, потому что первое, что бывает с самоучкой, — это выжженные каналы и разговоры до конца жизни одной половиной рта.

Так что я продолжал мыть полы и читать про бытовуху.

А цена за всё это удовольствие была вот какая.

К концу зимы я полез считать и обнаружил, что за полгода набрал вдвое меньше обычного.

Всё сходилось до противного просто. В дни, когда я ходил в Брод, я банально не мог совершать частые опустошения, и поэтому мой прогресс нехило так снизился.

Первый раз в жизни передо мной встал настоящий взрослый выбор. Проводить время интересно или с пользой.

Сидел я над этим долго и в итоге решил, что контору не брошу.

Потому что сила без знаний — это прямая дорога в могилу. Я насмотрелся у Стеня в журнале на пацанов, которые в шестнадцать шли на волка с железным жетоном, а в семнадцать уже лежали под Броденским холмом. У них у всех очков было побольше моего. Только вот не помогло это никак.

Так что я смирился с потерей скорости прогресса и продолжил ходить к Стеню дальше.

Ступень пришла в конце февраля, тихо и буднично.

Я сделал третью за сутки продувку — вечернюю, самую паршивую, когда выскребаешь остатки маны на одном чистом упрямстве, — и меня скрутило почти как в старые добрые времена. Я отлежался, и когда открыл глаза, меня встретила надпись:

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 000 / 2 000

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Стали

Отдача за опустошение: +4

Очки Пути: 0 / 8 000

По четыре за раз!

Вот это была новость так новость. В Меди давали по одному, в Железе по два, а теперь сразу по четыре — то есть отдача растёт вместе со ступенью, и восемь тысяч, если считать, всего лишь в два раза больше!

Я лежал и перечитывал строчки снова и снова. Выходило года три-четыре до Серебра, то есть к десяти годам, если не болеть и не помереть по дороге.

И ещё одна приятная мелочь: телекинез стал заметно послушнее. Шишку я теперь держал в воздухе секунд пятнадцать вместо пяти, камень кидал так, что он входил в сосновую кору на полпальца, а один раз, дурачась, поднял со стола кружку — правда, тут же уронил и чуть её не разбил.

Мастерство навыка Система, впрочем, поднимать не стала. Видимо, для Ученика II придётся ещё постараться…

* * *

Весной я нашёл отцовский тайник.

Вышло всё случайно: я лазил за печкой проверять своего зайца и случайно дотронулся до доски в другом углу, где она шаталась точно так же. Под ней лежала промасленная тряпка, а в тряпке — вещи.

Жетон. Круглый, тяжёлый, белый с сероватым отливом. Я знал, как выглядит сталь, видел у мужика на крыльце конторы, но это была не она.

Ещё там лежала бляха — с гербом и выбитым на ней номером.

И наконец, меч, прямой и широкий, с простой рукоятью, обмотанной ремнём, и с зарубками на кромке, которые кто-то аккуратно вывел камнем. Он был смазанный, вычищенный, без единого пятнышка ржавчины.

Поднять я его не смог. Честно, чисто физически — мне было шесть лет, и меч просто не оторвался от поверхности.

Тогда я попробовал телекинезом, пыжась минуты три подряд. Меч даже не дрогнул. Я к тому времени поднимал в воздух кружку, шишку и подкову, а тут не сдвинул его и на волос: весу в нём было, наверное, столько же, сколько во мне самом.

Зато я догадался повнимательнее рассмотреть жетон и нашёл на обороте выбитые буквы. «Д. из Лозы».

Вот тут это меня и заинтересовало по-настоящему.

Я пошёл к матери — она перебирала траву, как всегда.

— Мам, там под доской в углу…

Она даже головы не подняла, перебив меня:

— Знаю.

— Это отцовское?

— Отцовское.

Я стоял и молчал, потому что не знал, как спрашивать дальше. Она сама вздохнула и отложила траву.

— Он был авантюристом, — сказала она. — Ходил из Брода лет десять. Их было пятеро, вся округа знала — «Пятеро с Брода». А потом они ушли в Сумежье, в старую шахту.

— И что?

— И вернулся он оттуда один.

Больше она не сказала ничего конкретного. Ни кто были остальные четверо, ни что там с ними случилось, ни почему он перестал быть авантюристом. Только под конец добавила, глядя мне прямо в глаза:

— Спросишь у него — уйдёт в лес на неделю. Так что лучше помалкивай.

Однако я спросил на следующий же день.

Отец чинил силок у окна. Я подошёл, встал рядом и сказал:

— Пап, а ты же был авантюристом?

Он не ответил. Аккуратно доделал петлю, положил силок на лавку, встал, снял с гвоздя куртку и вышел.

Вернулся через девять дней.

Пришёл вечером, грязный и заросший, притащил на плече кабанчика — не бог весть какого, но кабанчика. Молча свалил его в сенях, молча поел и лёг спать.

А наутро всё было как всегда: он забрался на крышу сарая, закрывая досками прохудившиеся места и когда я проходил мимо, крикнул:

— Чего без дела маешься? Хоть мясо засоли, мать покажет как. Пригодится.

И всё. Ни слова ни про то, где он был эти девять дней.

Да, точной причины такого поведения я не знал, но о прошлом отца больше не заикался…

* * *

Осенью из Сумежья вышел рогач.

Тварь эта, если верить описанию из наставления, представляет собой что-то среднее между лосем и медведем, только злее обоих, ростом с лошадь и с костяным наростом вместо морды. Никакой травы она не ест, и особо любит человечину. К тому же, по осени у рогачей гон, и они становятся совсем безумными.

Этот рогач вышел к дальним выпасам, за три дня положил четырёх коров, а одного пастуха покалечил так, что тот два месяца ещё на печи пролежал.

Гарнизон Брода был занят, у них как раз шли учения, так что Гужа собрал с дворов деньги на заказ. Собрали, правда, маловато: на стальной жетон нужно было три серебра, а набралось меньше двух, и приехал железный.

Парень был лет двадцати, весёлый и хвастливый. Приехал верхом, разговаривал со всеми свысока и носил очень красивую куртку с нашивкой.

Я посмотрел на него.

Путь магии — Ученик Серебра

Путь меча — Ученик Стали

Серебро. На целую ступень выше меня.

Смотреть на бой сбежалась опять половина деревни, а я сидел в кустах у дальнего плетня, потому что оттуда было видно лучше всего.

Рогача выгнали из леса на пустой выпас двумя кострами — дыма эти твари не любят. Он вышел неспешно, боком, и я в первый раз увидел его целиком.

Здоровенный, действительно с лошадь, только сложен потяжелее: ноги короткие и толстые, а вместо морды сплошная костяная пластина от лба до нижней челюсти, гладкая и грязно-жёлтая. Глаз не было вообще — хотя, может, и были, только я их не заметил. Он водил головой из стороны в сторону и как будто прислушивался.

И вот тут началось самое интересное.

Парень-авантюрист вышел на выпас, выкрикнул рогачу что-то дерзкое и начал плести формулу. Плёл он её долго, секунд пятнадцать, и я, глядя на всё это из кустов, отчётливо понял три вещи.

Первое: он стоял неправильно. Встал ровно посреди открытого места, спиной к жердям, и отступать ему было некуда, а Стень мне про это талдычил месяцами — всегда смотри за спину, чтобы если облажаешься, было куда делать ноги.

Второе: он сжёг ману на красивый фокус. Поднял на зверя вихрь пыли, чтобы тот его не видел, и выглядело это очень эффектно, а толку не дало никакого, потому что рогач, как известно, обладает чутким нюхом, и всё равно его уже заметил.

Третье: он собирался сражаться, по-видимому, вполсилы, иначе не могу объяснить, почему он даже не достал меч из ножен.

Рогач прошёл сквозь поднятый им вихрь, даже не заметив, и погнал прямо на авантюриста. Тот заметно струхнул — формула, которой оставалось буквально несколько секунд до того, чтобы превратиться в козырь, замерла у него на губах. Парень конечно же спохватился, и уже было восстановил магический круг перед собой, но увы, рогачу было плевать на то, когда он закончит — огромный зверь влетел прямо в беднягу и вспорол ему бедро одним из рогов — естественно потому, что парень плюнул на заклинание и отпрыгнул в сторону, иначе монстр просто бы убил его на месте. Добрый молодец, хромая, попёр назад, на ходу используя ещё одну формулу, но увы, напёрся на забор. Даже отступать ему было некуда.

Бабы заорали, мужики заохали, все попрятались кто куда, а Рогач развернулся для второго захода.

А потом, из-за забора вышел мой отец.

С рогатиной в руках, в обычной своей куртке, без меча и молча.

Отец, крикнув что-то резкое, спокойно смотрел на приближающегося к нему на огромной скорости зверя, и в нужный момент, ловко поднырнув под него, вбил ему рогатину в мягкое брюхо. Издав ужасный крик, рогач прилёг на землю, и отец парой ударов ногами сломал ему хребет и шею.

Всё это заняло не более девяти секунд.

Когда все деревенские вернулись, отец демонстративно благодарил молодого парня, упавшего от ужаса в обморок, и говорил, что лишь немного помог ему. Уж не знаю, каким образом он заставил всех поверить в это, но никаких вопросов к отцу не возникло.

А я тогда сидел в кустах и смотрел на него.

Путь магии — ???

Путь меча — ???

Второй раз в жизни. Первый был Стень, но там я хотя бы понимал, что человек с жетоном может оказаться кем угодно.

А это был мой отец, который два года подряд обдирал шкуры у окна да ходил на охоту.

Домой он пришёл раньше меня и стоял за сараем, согнувшись и упершись руками в колени.

Его рвало.

Я стоял в двух шагах и не знал, что мне делать. Он выпрямился, вытер рот и увидел меня.

Мы посмотрели друг на друга.

— Иди в дом, Тиш, — сказал он.

Голос у него был совершенно спокойный, а руки тряслись так, что он их спрятал, — точь-в-точь как тот подмастерье у мельницы.

Я пошёл в дом.

И всю ночь думал об одном и том же — он ведь мог. Всё это время он мог.

Отец мог учить меня с двух лет: гонять меня с палкой, показывать, объяснять, и я бы уже сейчас, в шесть, хоть что-то умел. Он видел, как меня макают в лужу, как я хожу с разбитым носом, как я третий год выхожу на рассвете за поленницу и возвращаюсь оттуда серый.

И ничего не сделал. Просто взял и выбрал не обучать своего сына тому, что умел!

Вот на это я и обиделся — и пообещал себе, что с этого дня просто так это не оставлю. Отец начнёт учить меня мечу, хочет он того или нет!