Это случилось осенью, когда мне было четыре года и восемь месяцев.

День был совершенно обычный. Я лежал за поленницей — за домом, где меня не видно ни со двора, ни у колодца, — и выжимал из себя пятое за день опустошение.

Пятое, надо сказать, было чистым баловством. Настоящее, за очки, я сделал утром. Всё остальное шло в тренировку рук, и я к тому времени уже отработал это до автоматизма: нащупать внутри остатки, дёрнуть, погнать в ладонь. Тепло приходило почти мгновенно, я мог зажечь его в одном пальце, мог перекинуть из руки в руку, мог удержать секунд шесть.

Никакой пользы от этого не было. Ни одна деревенская бабка не сказала бы, что я умею колдовать. За четыре года я только и смог, что научиться управлять теплом в руках.

Кстати, на этот раз меня не вырвало — уж не знаю, потому ли это, что я с утра ничего не ел. Я спокойно посидел, прислонившись к поленнице, подождал, пока перестанет качаться небо…

И увидел строчку, и не одну.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 500 / 500

Ступень пройдена.

Путь магии — Ученик Железа

Отдача за опустошение: +2

Очки Пути: 0 / 2 000

Первым делом я подумал, что это ошибка. Что я моргну, и надпись, которую я видел большую часть своей новой жизни почти каждый день, вернётся, а эта новая исчезнет.

Но этого не произошло.

Я прочитал её сидя. Потом встал и прочитал стоя. Потом обошёл дом кругом, вернулся и прочитал ещё раз, и меня трясло так, что я не мог даже сжать кулак — пальцы были словно чужие.

Четыре года — точнее, три с половиной, с того утра на лавке — я жил внутри одного числа. Пятьсот. Я не знал, что за ним. Я вообще не был уверен, что за ним хоть что-то есть.

В голове у меня сидели два варианта, и оба я равнозначно держал в уме, как держат две ставки на финале какого-нибудь чемпионата, ибо обе команды достаточно сильны.

Первый: пятьсот — это конец. Потолок. Дальше ничего, спасибо за игру, ты стал Учеником Меди и умрёшь Учеником Меди. Мир, в конце концов, ничего мне не обещал — ну уродился такой, живи и мучайся.

Второй, который я боялся даже толком представлять: шкала продолжится.

И именно это произошло. Была медь, стало железо. Потом, если верить отцу, у которого я это выпытал месяц назад, идут сталь, серебро, золото, и потом легендарный мифрил.

А потом новый уровень, Подмастерье, тот самый уровень лучшего волшебника на всю округу.

Стоя на жухлой листве я впервые увидел эту лестницу целиком. Она уходила вверх так далеко, что я не мог разглядеть, где она кончается, и, если всё как я думаю, в обозримом будущем она не кончалась.

А потом до меня дошло второе, и восторг закончился примерно сразу же

Две тысячи.

Ёшкин кот, это же вчетверо больше…

Я сел прямо на землю и начал считать, ковыряя пальцем в грязи, потому что в голове такие числа у меня всегда держались плохо.

Отдача выросла — теперь давали по два. Значит, две тысячи очков — это тысяча опустошений, полных, до дна, из которых каждое стоит мне полдня на лавке.

Целая тысяча, ё-маё. За прошедшие три с половиной года я сделал их пятьсот, за такое же количество очков.

Три с половиной года — на первую ступень. Значит, на вторую — семь лет.

Я посидел, поперечитал свои каракули в грязи и на всякий случай пересчитал ещё раз. Получилось то же самое.

Мне будет примерно одиннадцать.

К одиннадцати годам я стану Учеником Стали. Никем. Деревенской знахарке до Стали — плюнуть, старостин Милош, который читает вслух и ничего больше не умеет, наверняка стоит примерно там же.

В прошлой жизни от такой цифры я бы всё бросил в тот же вечер. Не то что бросил — я бы даже не начал. Я знаю себя — мне достаточно было увидеть в приложении для изучения языков, что до уровня B1 идти четыреста дней, чтобы удалить приложение и лечь спать.

А тут я сидел в грязи за поленницей и понимал, что мне, в общем-то, всё равно.

Семь лет. Ну и что? Что я собирался делать эти семь лет? Помогать матери перебирать репу?

Я встал, отряхнулся и пошёл колоть щепу, потому что отец с утра просил.

Однако, на этом день не закончился, потому что я решил сделать ещё кое-что.

Из чистого упрямства я решил, что сегодня был мой день, и я хотел закрыть его хоть на одно очко в новой шкале, чтобы там не висел этот унизительный ноль.

По всему выходило, что не получится. Я это правило выучил давно: полное опустошение бывает раз в сутки, потому что после него внутри пусто и выгонять просто нечего.

Я сел на лавку, нащупал что-то внутри…

И там это "что-то" было.

Конечно, совсем немного. Не столько, сколько утром. Но там было достаточно маны, чтобы я потянул, погнал, дожал до конца — и выскреб всё до дна.

Меня согнуло пополам, замутило, повело в сторону. Я лежал минут двадцать, глядя в балку, и ждал, когда придёт то самое, привычное: чёрные пятна, звон в ушах, чувство, что тебя выпотрошили и повесили сушиться.

Оно пришло. Но вполсилы.

Да блин, меня даже не вырвало!

Опустошение.

Очки Пути: +2

Путь магии — Ученик Железа: 2 / 2 000

Так-так-так…

Раньше одно опустошение выбивало меня на полдня. Иногда на весь день. В два года меня выворачивало наизнанку, я не мог есть и терял сознание в сенях, из-за чего собственно и получил славу болезненного ребёнка.

Сейчас же я сделал два подряд — и просто полежал двадцать минут.

Да, моё тело выросло.

Я стал больше, тяжелее и крепче, я стал переносить то, от чего двухлетний я валился в обморок. И, судя по всему, дальше оно будет расти ещё пуще.

А это означало вот что: тысяча опустошений — это нифига не семь лет.

Если я сейчас могу два в сутки, а в шесть смогу три, а в восемь, может, и четыре — то счёт идёт совсем по-другому. Я начал пересчитывать прямо на лавке и бросил, потому что цифры прыгали. Но общий смысл был ясен и прекрасен.

Не семь лет. Года два — ну, может, чуть больше.

Какое же это было облегчение — учитывая, что я был готов и семь лет работать ради следующего уровня!

Я всю эту ночь лежал на лавке и, кажется, улыбался в темноту как дурачок, а с печки на меня смотрела Веся и говорила, что я совсем ку-ку.

* * *

Зима прошла тихо.

Я работал, ибо к кожевнику не хотелось. Утром одно, вечером другое, между работой — спокойные перерывы на полчаса, во время которых я спокойно тратил ману, лежал и вставал, снова готовый к работе, и одновременно ждущий, когда мана восполнится. К весне у меня было триста с чем-то очков в новой шкале, и я, честно говоря, был доволен собой так, как не был доволен никогда в двух жизнях.

Мне было пять лет. Я планировал взять Сталь к семи, до Мерки, и явиться на неё уже кем-то.

Мда, план хороший, правда телеги, которые въехали в нашу деревню ранней весной, он не учитывал.

Их увидели ещё с дальнего конца улицы, и через минуту вся Лоза стояла у плетней.

Две телеги, крытые, добротные, не деревенские. Четверо верховых в одинаковых серых плащах с нашивкой гарнизона — при мечах, ехали спокойно, как ездят люди, которые не то что не боятся, что их тронут, а наоборот — это все остальные должны бояться, чтобы у них не возникло желание их потрогать. И впереди, в первой телеге, сидел человек, на которого я смотрел, наверное, минуты две подряд, не моргая.

Он был худой, немолодой, в таком же сером плаще как и другие. И не в грязно-сером, как у нас ходят старики, а в чистом, аккуратном плаще, застёгнутом до горла. Он сидел прямо, а на коленях у него лежала плоская кожаная сумка, и он придерживал её обеими руками.

Староста Гужа выкатился навстречу и начал кланяться ещё шагов за двадцать.

Мужики начали перешёптываться, и я услышал тему их разговоров — мол, рановато они, Мерка будет сильно позже.

А телеги проехали мимо двора старосты, мимо колодца, мимо мельницы, и остановились у нашей избы.

Мужчина вошёл, пригнувшись в дверях, снял шапку и поздоровался.

— Ольгерд Тхорн, — сказал он, — Королевская мерная служба. Я по делу и надолго вас не задержу. Могу я сесть?

Мать вытерла руки о передник и кивнула на лавку. Отец встал у стены и так и простоял весь разговор. Только я видел, что как только телеги въехали в деревню, а я погнал их встречать, отец пошёл за чем-то в сарай. Готов поклясться, что сейчас за печкой лежал его меч.

Меня Веся утащила на печь, но я всё равно всё видел и слышал.

Тхорн сел, положил сумку на стол и вынул из неё бумаги. Три листа и книжечку в кожаном переплёте, куда он время от времени что-то записывал.

— Прошлым летом в вашей деревне был уездный лекарь. Он лечил соседа, у которого распороло руку багром.

— Кузьму, — сказала мать. — Было такое.

— По его отчёту, когда он приехал, рука была уже затянута. Он пишет, что видел, как это делала девочка одиннадцати лет, рыжая, дочь травницы. — Тхорн поднял глаза от бумаги. — Это ваша дочь?

В избе стало очень тихо.

Я лежал на печи и смотрел на мать. Она не изменилась в лице ни на волос.

— Моя, — сказала она.

— Хорошо, — сказал Тхорн и сделал пометку в книжечке.

Дальше был разговор, который, как оказалось, ничем не походил на то, чего я ожидал.

Я ждал, что человек из столицы с четырьмя мечниками за спиной приехал за отцом, что он вот-вот хлопнет бумагой по столу и объявит, что отец какой-то там преступник, и мы как его семья будем томиться в тюрьме.

Но разговор шёл про Весю.

Мужик торговался. Точнее, он делал предложение — спокойно, по пунктам, как это умеет опытный переговорщик, который делал что-то подобное уже двести раз и заранее знает все возражения, которые ему могут высказать.

— Начну с того, что у вас есть, — сказал он. — У вашей дочери Свет. Это редкая ветвь. По моему опыту их находят одну-две на поколение по всему королевству. Не по уезду, заметьте, по всему королевству.

— Мы знаем, что ветвь редкая, — сказала мать.

— А вы знаете, что она недолговечная? — Тхорн переложил лист. — Сила Света, как и любой магии, зависит от того, сколько пользователь тренируется, и насколько хорошо он понимает, что делает. Поверьте, в месте, куда я её отвезу, её научат не просто раны затягивать, а практически мёртвых с того света доставать. Иначе же — поверьте, она закопает в землю чудеснейший талант.

Отец у стены переступил с ноги на ногу.

— Что ж, если у вас нечего сказать, то я перейду к тому, что королевство вам предлагает.

Он положил перед матерью первый лист. Она не умела читать и мужик, по-моему, отлично это знал и всё равно положил — само наличие какой-то специальной бумаги уже показывало невероятную серьёзность предложения.

— Урменская школа целителей. Полное содержание: жильё, стол, одежда, обучение. Семь лет, и ни монеты с вас.

Отец подошёл, взял листок и прошёлся по нему глазами. Я удивлённо смотрел, как его зрачки ловко бегают по листу — а он оказывается грамотный…

— Это правда, — кивнул он.

— Дальше. Подъёмные, единовременно, скажем так — за потерю почти взрослой работницы. Двадцать два серебром.

Я чуть не свалился вниз с печи.

Да, вот это деньги. Отец за зимние шкуры привёз шесть медных монет. Подать за год была полторы серебром, и из-за неё в этом доме зимой не было соли.

— И три серебром в месяц, — сказал Тхорн, — всё то время, пока она учится. Выплата через уездную контору в Стылом Броде, первого числа. Иногда опаздывают на неделю-две, врать не буду, но приходят всегда. Королевство не обворовывает семьи тех, на кого возлагает большие надежды.

Мать молчала. Потом спросила точно то, что я и ждал от неё:

— За что?

— За неё, — сказал Тхорн просто. — Ваша дочь — один из тех ресурсов, которые будут нужны нам в ближайшие… нелёгкие времена.

Он прокашлялся.

— Теперь то, чего вы лишаетесь, — сказал он. — Я обязан назвать и это, иначе через год вы будете считать, что я вас обманул. Она уезжает в Урмень, столицу нашего славного королевства, где будет жить и учиться. Вы её больше не воспитываете, и решения за неё принимаете не вы. Повлиять на это вы не в силах.

Он загнул палец.

— Писать она сможет. Сначала будет диктовать, потом и сама. Раз в сезон точно, чаще — как выйдет. Письма идут с казённым обозом, и передаются одним из курьеров гильдии в Броде, бесплатно. Это предусмотрено в договоре.

Второй палец.

— Родня имеет право приезжать раз в три года. За свой счёт. Дорога в один конец — около двух серебром, если с обозом, и месяц времени.

Третий палец.

Тхорн помолчал, и наконец добавил:

— Практически это означает, что вы её больше не увидите. Может быть, уже взрослой. Может быть, никогда. Я не буду вам врать и говорить, что она станет приезжать на праздники.

Мать смотрела на него, не мигая.

— А что с ней там будет? — наконец спросила она, — Я вижу, что вы честный человек. Скажите правду, будьте добры!

Тхорн ответил не сразу.

— Что ж, — сказал он, — учат там жёстко, но хорошо. Ранний подъем, много уроков, но думаю, для деревенской девушки трудность будет только во втором. Однако, учителя довольно добрые, всё-таки люди Церкви, и если бы не их приверженность телесным наказаниям, их можно было бы назвать сущими ангелами. Но не волнуйтесь — если ваша дочь будет прилежно учиться и не совершать серьёзных проступков, розги ей не светят.

— А потом?

— А потом её распределят. Скорее всего, в столичный храм Святого Каземира, потому что новой целительницей Света Король захочет похвастаться перед всеми иностранными послами, которые заходят на службу именно туда.

Он собрал бумаги ровной стопкой и посмотрел матери в глаза.

— Я не отбираю у вас дочь, хозяйка. Я предлагаю ей будущее, какого ни вы, ни кто-либо другой из этой Архонтом забытой деревни в глаза не видывали.

Мда, если называть вещи своими именами, это лучший контракт, который когда-либо предлагали кому-либо в этой деревне. Веся получит еду, крышу, ремесло и жалованье, о котором тут не мечтает даже староста. Да и жизнь в столице — это же очуметь можно.

Всё было честно. Вот что самое поганое. Тхорн не соврал ни в одном слове, ничего не скрыл, назвал даже то, чего вполне мог бы не называть, подсластив пилюлю.

И всё равно смысл был один — сегодня в мою жизнь вошёл вежливый человек в сером и забрал у меня единственного человека, который меня любил.

Мать сказала "да" через полчаса, после того как они с отцом вышли во двор и о чём-то говорили у сарая.

Новость резко обежала деревню. К нам во двор набилось столько народу, сколько на похороны никогда не набиралось. Гужа поздравлял громко, на всю улицу, как будто это он вырастил Весю. Бабы охали и заплетали ей волосы. Кто-то уже открыто завидовал мне, мол сестра теперь столичная барышня, может переселит к себе, пристроит куда надо.

Веся стояла у стены избы, у самого угла, и смотрела в пол.

А потом, я устроил истерику. Четырёхлетний пацан вцепился в сестру и зарыдал, выдавая какие-то нечленораздельные звуки.

Не знаю, что на меня нашло — скорее всего, моя взрослая психика не смогла совладать с детским мозгом и мироощущением. Это был как провал в памяти, но при этом я точно помнил, как не отпускал Весю, крича на долбанном русском. Хорошо хоть, сестра обняла меня в ответ, и из-за того, что я прижался к ней, никто не услышал, что я ругаюсь на незнакомом языке.

Наконец, сильные руки отца схватили меня, и Веся меня отпустила.

— Отнеси его в дом, — сказала мать отцу ровным голосом. — И пусть сидит.

Меня унесли, посадили на лавку и дали что-то вкусное — не помню уже что.

Я сидел, понурив голову, и слушал, как во дворе снова становится шумно.

И вот тут, в этой тишине, до меня наконец дошло то, что я, по-хорошему, должен был заметить в первую очередь.

Веся не задала ни одного вопроса — ни за весь разговор, ни после.

Одиннадцатилетняя девчонка, самая громкая на четыре деревни, которая лезет всюду, дерётся с ребятнёй и спорит со взрослыми. Ей только что сказали, что она уезжает в столицу, учиться семь лет в месте, о котором она вчера не слышала.

И она не спросила ничего.

Ни где эта Урмень, ни что это за школа, ни правда ли, что в столице все ходят в белых штанах.

Она просто стояла у стены и смотрела в пол, как осуждённая, услышавшая наконец приговор, о котором она давно знала.

Я сидел на лавке и думал.

Сначала тот разговор за печкой прошлой зимой — ну, про кожевника и его три серебром. Через два дня — материнское "Забудь", сказанное так, что отец больше рта не открыл.

И целый год после этого Веся не отходила от меня ни на шаг. Учила меня узлам, растопке и другим бесполезным вещам…

Ты меня помнить будешь?

Теперь я знал, что точно случилось что-то, что заставило мать поменять своё мнение насчёт отправки меня куда подальше.

И это что-то, кажется, звали Веся.