Про человека с золотым жетоном я сначала услышал в Броде, совершенно случайно.

Дело было в начале июля, я домывал пол в конторе, а Стень сидел над своими бумагами и вполголоса ругался с заезжим искателем, который третий день не мог найти способ добраться до Хнысцев — второго по величине города Урмени. Оно и не удивительно — из Брода все купцы отправлялись в столицу, а оттуда уже в Хнысцы, а ему надо было сразу же найти попутчика до этого города из Брода.

И вот этот искатель, уже уходя, обронил, что в «Медведе» вторые сутки гуляет какой-то приезжий, богатый и весёлый, наливает всем подряд и расспрашивает про старые времена.

Стень поднял голову.

— Про какие такие старые времена?

— Да про всякие. Кто тут раньше ходил, кто из наших чего стоил. Про "Пятерых" вон вчера полвечера выспрашивал.

Я, помню, обернулся с тряпкой в руках, а Стень даже не пошевелился.

— Ну и пусть выспрашивает, — сказал он совершенно спокойно. — Иди, Гнат, завтра к нам купцов пятнадцать приезжает. Может и из Хнысцев кого найдёшь. А если не найдёшь — не дури, езжай в столицу, и оттуда уже куда душа просит!

Когда Гнат ушёл, Стень посидел ещё немного, потом отложил перо и велел мне идти домой.

Приезжий заявился к нему через день, ближе к вечеру.

Я в это время сидел в своём углу с очередным списанным наставлением и догадался не отрываться от бумаги, потому что Стень заранее мне сказал — если кто-то придёт и начнёт спрашивать, я просто мальчишка на побегушках, говорить не умею, слушать не слушаю, глаза в пол.

Мужик был высокий, темноволосый, лет сорока, и одет он был так, как у нас в Порубежье вообще не одеваются — дорожный костюм тёмного сукна, чистые сапоги, и на груди жетон, который я разглядел сразу, потому что золото ни с чем не спутаешь.

Разговаривал он весело.

Минут двадцать они со Стенем толковали о всякой ерунде — про Вал, про то, как в столице подняли пошлины, про какого-то Ласку, который в позапрошлом году брал косоногого медведя под Речниками и не взял. Стень поддакивал, вставлял свои шуточки и вообще был до того душевный, что я даже удивился.

А потом приезжий, между делом, вроде бы уже собираясь уходить, спросил про отряд.

— Мне тут рассказывали, у вас лет десять назад был хороший отряд. «Пятеро с Брода», кажется?

— Был такой, — сказал Стень. — Сгинули все.

— Все?

— А то ж. Все. Вроде бы один выжил, только он потом от горячки помер в Гнилицах, там его и закопали. Врать не буду, я тогда только начинал, у меня и записей толком нет.

— А посмотреть можно?

Стень полез в шкаф, вытащил журнал и без всякой заминки развернул на нужной странице.

Я потом эту запись видел своими глазами. Отряд не вернулся, состав считать погибшим, и подпись — его собственная, сделанная десять лет назад.

Приезжий читал долго, а потом улыбнулся так широко и так довольно, что у меня по спине пошли мурашки.

— Спасибо, — сказал он. — Вы мне очень помогли.

И ушёл.

Стень запер за ним дверь, постоял, а потом сделал вещь, которой я от него никогда не видел — подошёл к окну и задёрнул ставни.

— Он не поверил, — сказал я.

— Конечно, не поверил.

Стень уселся за стол и полез за пером.

— Он и пришёл не за тем, чтобы что-то узнать.

— А зачем же?

Стень нахмурился.

— Чтобы на меня посмотреть. Ладно, теперь ты идёшь домой. Прямо сейчас, пока светло.

Он быстро написал что-то на клочке бумаги, сложил вчетверо и сунул мне в руку.

— Отцу отдашь в руки, и никому больше. Сам не разворачивай, не надо оно тебе. Топай поскорее, малец!

Шесть вёрст я прошёл за пять часов, и всю дорогу боролся с желанием развернуть бумажку. Не развернул только потому, что очень доверял Стеню, и не хотел его ослушаться.

Отец сидел на крыльце и точил нож.

Он взял записку, развернул её, прочитал при свете очага, и я успел заметить, что там было всего несколько слов, а больше ничего разобрать не сумел.

Потом он сложил бумажку, встал и сунул её в очаг.

— Хорошо, — сказал отец. — Тиш, иди спать.

— Пап…

— Иди спать, я сказал. Мать в Гжелицах, роды принимает, только через пару дней вернётся.

Спать я, конечно, не пошёл, а залез на печь и просидел там до полуночи, слушая, как он ходит по избе. Часа через полтора он отодвинул половицу в углу, и я услышал, как шуршит промасленная тряпка.

Меч он в ту ночь вынимал два раза. Первый раз почистил и убрал обратно, а через час достал снова и оставил лежать на лавке, накрыв рогожей. Я заметил, что он даже как-то боялся к нему прикасаться — брал с опаской, будто он может в любую секунду взорваться.

Кайден приехал через одиннадцать дней, к обеду, средь бела дня и по главной улице.

Стояло тёплое июльское воскресенье, бабы полоскали бельё на реке, у колодца галдела ребятня, и по этой мирной картине ехал всадник в дорожном плаще, ведя на поводу вторую лошадь, гружёную мешками.

Он остановился у нашего двора, спешился и постучал по калитке костяшками, хотя мог просто войти, потому что калитка у нас отродясь не запиралась.

— Хозяева дома?

Мать вышла первой, вытирая руки о передник. Я стоял у неё за спиной, а отец в это время был в сарае.

— Ясна, значит, — сказал гость.

И улыбнулся ей так, будто они лет двадцать знакомы.

— А я Кайден. Мы с вашим мужем когда-то вместе работали.

Он снял с седла мешок и поставил его у крыльца.

— Мука. Столичная, крупчатка. Я знаю, у вас тут такой не купишь.

Отец вышел из сарая через минуту, и я всё ждал, что сейчас начнётся хоть что-нибудь — крик, драка, ну хоть одно резкое слово.

Он просто вытер руки, посмотрел на гостя и сказал:

— Здравствуй, Кайден.

— Здравствуй, Дарен.

На этом всё и кончилось. Они сели за стол, мать поставила еду, и дальше пошёл вечер, который со стороны выглядел как встреча двух старых товарищей.

Оком я на него посмотрел в первую же минуту.

Наблюдаемый: неизвестен

Путь магии — ???

Путь меча — ???

То же самое, что с отцом и Стенем…

Первые часа два он говорил о чём угодно, только не о деле.

Похвалил избу, причём, похвалил со знанием дела — отметил, как выведен дымоход, спросил, сам ли отец клал печь, сказал, что сени пристроены с умом и что зимой в такие ветер не задувает. Мать от этого настолько оттаяла, что достала из подпола солёные грузди, которые вообще-то берегла к празднику.

Дорку он взял на колено и катал ему по столу привезённую деревянную лошадку, а Дорка хохотал на всю избу и хватал его за бороду.

Мне достался нож — маленький, с костяной ручкой, в чехольчике. Когда я его брал, Кайден посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Держи, мужчине такая вещь пригодится.

Я стоял в углу, смотрел и понимал, что мне надо максимально морально отдалиться от всего этого, иначе я и сам начну к нему хорошо относиться.

А потом он стал вспоминать мёртвых, и вот тут начался настоящий разговор, хотя внешне ничего не изменилось.

— А Мирко пел, — сказал он, откинувшись на лавке. — Ты помнишь, как он пел? Ужасно голосил, отвратительно, но всегда и всю дорогу, и заткнуть его не мог никто. Помнишь песню про мельникову дочку? У него ещё слова перевирались каждый раз по-новому.

Отец молчал.

Он перечислял их одного за другим, с подробностями и с дурацкими историями, и по этим подробностям было ясно, что он их помнит и что за десять лет не забыл ничего.

Мать в какой-то момент отвернулась к печи, потому что ей стало не по себе. Да и мне, честно говоря, тоже. Так бывает, когда покойников вспоминают будто живых людей.

— Ты чего от меня хочешь, Кайден? — спросил наконец отец.

— Я хочу сказать тебе спасибо.

Отец поставил кружку так резко, что расплескал.

— Спасибо?

— Спасибо, — повторил Кайден совершенно спокойно. — Девять лет хотел тебе это сказать, да только дела не отпускали. Только сейчас вырвал себе свободное время, чтобы до Брода дойти и разыскать, где ты живёшь.

Отец нахмурился.

— Я выбрал не тебя. Как ты выжил?

Он помолчал и наклонился вперёд.

— Не могу рассказать, Дарен. Зато могу поведать что там, за камнями, я наконец понял, как эта жизнь устроена.

Вот тут он и заговорил всерьёз, и говорил минут двадцать, ни разу не повысив голоса.

— Есть те, кто выбирает, это сильные, и есть те, кто может только надеяться, что выберут их — это слабые, — сказал Кайден. — И между ними никакой середины нет. Я до той шахты тридцать лет прожил слабым — делал, что скажут, шёл, куда позовут, и был всем доволен. А в шахте я узнал, каково это, когда твоя жизнь целиком лежит в чужих руках и ты на неё повлиять не можешь вообще ничем, хоть ты обкричись.

Он отхлебнул из кружки.

— Ты тогда Драна вытащил, верно?

— Ты и сам знаешь.

— Знаю. Я был с ним в последние его дни. Жалко его, чахотка никого не щадит, но он был слабым. Но знаешь, я за это благодарен, Дарен. За то, что ты не выбрал меня тогда. В той шахте я родился второй раз. Я оттуда вышел другим человеком и с тех пор ни одного дня не был слабым, по крайней мере духом.

Вот на этом отец замолчал и больше в тот вечер не сказал почти ничего.

Уходил Кайден ближе к полуночи, спокойный и совершенно довольный.

— Ты подумай, — сказал он в дверях. — У меня тут дела недели на три. Потом заеду.

— Не надо заезжать.

— Надо, Дарен. — Он натянул перчатки. — Только в тот раз я приеду уже не разговаривать.

Он вышел на крыльцо, обернулся, нашёл меня глазами и сказал совершенно нормальным, добрым голосом:

— Нож не потеряй, малец. Хороший нож.

Ночевать он остановился у старосты, а это три двора от нас, шагов полтораста по прямой.

И я его чуял всю ночь.

Как холод в затылке, как сквозняк из открытого погреба, который тянет по полу и не даёт согреться. Он там спал, а от него всё равно тянуло так, что у меня к утру заныли зубы. Какая это стихия, я разобрать не мог: тянуло всем сразу и ничем в отдельности, будто рядом с деревней поставили что-то гигантское и оно просто там угрожающе стояло.

Под утро пришли строчки.

Продолжительное присутствие превосходящего источника.

Чутьё стихий I → II.

Радиус — 20 шагов. Различается относительная мощность истечения.

Опустошение.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 9 800 / 32 000

Девять тысяч восемьсот.

* * *

А отец в эти три недели переменился, и переменился так, что заметила даже мать.

Он перестал ходить в лес. Он вычистил и наточил не только меч, но и оба топора, перебрал крышу на сарае, поправил плетень с восточной стороны и два дня возился с дверью, которая скрипела с самой зимы.

А по вечерам он выходил на выгон один и стоял там в темноте, и я, подглядывая из-за плетня, видел, что он не тренируется и вообще ничего не делает, а просто стоит.

На четвёртый вечер я не выдержал и пошёл за ним.

— Пап.

— Иди домой.

— Ты его боишься?

Отец обернулся, и я в темноте не разглядел его лица.

— Нет, — сказал он. — Я боюсь только, что он прав.

Больше я не спрашивал.

Зато на следующий день я спросил у матери, потому что она к тому времени тоже ходила сама не своя.

Разговор вышел короткий, и начала его она сама, когда я помогал ей перебирать травы.

— Он девять лет назад пришёл из Брода в чём был, — сказала она. — Меч под доску, жетон туда же, и всё. Ни разу с тех пор не достал, ни разу вслух не помянул. Я его первые года три спрашивала, а он либо молчал, либо в лес уходил, и я перестала.

— А ты знала, кто он?

— Я, Тиш, за него замуж выходила, когда он ещё серебро носил, — сказала мать. — Так что знала лучше всех.

Она снова взялась за траву.

— Только ты вот чего пойми. Он не от меча прячется. Он прячется от того, что тогда ему пришлось решать, кто выживет, а кто нет. Ему бы легче было, если бы он там сам остался, а вышли те четверо. Он мне это один раз сказал, спьяну, ещё до рождения Веси, и больше никогда не повторял.

Я стоял и не знал, что на это ответить.

— А этот приезжий, — добавила она уже совсем тихо, — он тоже это понял. Он его насквозь видит, оттого и страшно.

Через две недели пришёл Вал.

Пришёл он на два месяца раньше срока, в конце августа вместо конца октября, и этим сломал всю уездную роспись, потому что подкрепление ждали к середине октября, обоз с припасом к двадцатому, а вольных по контрактам с первого ноября.

Гонца в Лозу прислали двадцать девятого августа, к вечеру.

Гарнизон уходил держать Стылый Брод. Их было двести человек вместе с казённым магом, а в Броде две тысячи душ, склады, мост через Мору и вся уездная казна, так что растянуть двести человек на весь уезд не вышло бы при всём желании.

Лоза с её шестьюдесятью дворами стояла в этом списке последней.

Я, когда услышал, даже не разозлился — на месте уездного главы поступил бы точно так же.

Деревня взялась за дело в тот же вечер: телеги свезли к околицам и поставили в два ряда, колёсами внутрь, а промежутки забили жердями и всем, что нашлось. На восточной стороне, откуда должны были идти звери, докопали последние ямы и переставили колья, а вдоль всего плетня навозили дров под костры.

Бочки с филоном выкатили к ямам и вскрыли только в последний день, потому что раньше времени звать зверьё никому не хотелось.

Гужа за эти дни превратился в человека. Я его девять лет знал как надутого мешка, который умеет только кланяться приезжим да торговаться, а тут он трое суток не спал, орал на мужиков, распределял работу и один раз при мне послал куда подальше собственного свата, который заикнулся, что пора бы увозить баб с детьми в Гнилицы.

— Чтобы их всех по пути пожрали? — рявкнул он. — Это тогда всей деревней в Гнилицы езжать надо, но нет уж. Это наша деревня, и мы будем стоять здесь до последнего.

Мать вынесла из подполы всё, что копила годами.

Травы она собирала всю жизнь и держала запас в отдельном коробе под полом, куда складывала самое ценное. Короб она выволокла на свет, разобрала при бабах и раздала указания — кровоостанавливающее сюда, жаропонижающее сюда, сильные травы отдельно и никому не давать без её слова.

Баб она разбила на три смены, назначила старших и показала, как варить отвары, что делать с тряпьём и как перевязывать. Говорила она при этом спокойно и даже тихо, но бабы слушались её беспрекословно.

Отец в эти дни почти не разговаривал.

Он вычистил меч в четвёртый раз, надел его открыто, на пояс, и с того утра уже не снимал. Мужики поглядывали на него косо, потому что видели у него это железо впервые в жизни, а Гужа один раз попробовал спросить, откуда, и получил такой ответ, что больше не спрашивал.

Стень прислал телегу на четвёртый день. На телеге было три копья, бочонок масла, пара списанных кольчуг и самое главное — штук пять арбалетов, и я до сих пор уверен, что половину этого скарба он украл со склада гильдии.

Сверху лежала записка, в которой было написано одно слово его почерком.

Сухие

Про сапоги, разумеется.

Кубарь остался.

Его отец увёл лодку вниз по реке в первый же день, забрав жену, дочерей и весь товар, и Кубарю тоже было место, и мать его звала, а он не пошёл.

Я его потом раз пять спрашивал, но он ни разу толком не объяснил.

— Ну а чего я там буду, — говорил он, отводя глаза. — На лодке трясёшься, толку никакого.

— Тебе ж восемь лет!

— Тебе тоже восемь!

— Братан, да ты драться не умеешь!

— Да я крупнее тебя, — сказал он и надулся, — и вообще, отстань.

Я отстал.

Он потом три дня таскал дрова и жерди наравне со взрослыми, один раз чуть не упал в яму-ловушку и всё это время был синий от ужаса, потому что человек он был боязливый.

А за два дня до начала приехал Бранко.

Добрался он сам, без разрешения и почти чудом — доехал до Гнилиц с почтовым обозом, а последние восемь вёрст прошёл пешком, ночью, один, по лесу, из которого лезло всё, что только могло лезть.

Было ему восемь лет, за год в школе он вымахал ещё больше, а на поясе у него висел настоящий клинок, короткий, но заточенный. Гужиха, увидев его, сначала заревела, а потом попыталась выпороть.

Меня он нашёл на восточной околице, где я вбивал колья.

— Тишан.

Я выпрямился. Мы с ним не разговаривали с той самой драки, и я, честно говоря, ждал чего угодно.

— Здорова.

— Здорова.

Он потоптался и выдал:

— Я Збышко одолел.

Дальше он вывалил мне всё залпом, стоя посреди перекопанного выгона — как он явился в школу, начал жутко тренироваться, а потом вызвал Збышко, которому было уже двенадцать лет, на поединок, и проиграл ему. Однако, очень многие после этого стали с Бранко дружить, и что теперь в школе две огромные группы, его и Збышковская, и у него человек одиннадцать, в основном младшие.

— Их всё равно больше, — сказал он. — Но мы держимся.

И полез вбивать колья вместе со мной.

Под конец он показал, чему выучился.

Боевых формул у него было три, и все на огне. Искру он держал секунд сорок и мог бросить шагов на десять, а ещё умел делать щиток из горячего воздуха, которым, по его божбе, останавливал учебный меч.

Третью показывать не стал.

— Она долгая, — сказал он. — Мне её тянуть секунд двадцать, и после неё я пустой совсем, минут на сорок. Зато даже чучело тренировочное разваливает.

Я посмотрел на него Оком.

Путь магии — Ученик Стали

Путь меча — Ученик Стали

Год назад у него по обеим строчкам стояло Железо, и я это прикинул, и, к собственному удивлению, обрадовался, потому что послезавтра нам предстояло стоять на одном плетне.

В ту ночь я сделал седьмое опустошение за сутки.

Седьмое, при том что обычная моя норма два, ну три, если очень хорошо поем и никуда не хожу. Выжимался я в четыре утра, потом в семь, потом в полдень, а дальше как получалось, и к последнему разу у меня уже шла носом кровь.

Умом я прекрасно понимал, что делаю глупость, потому что мне через два дня стоять против Вала, но остановиться всё равно не мог, потому что за эти дни твёрдо усвоил одну вещь — всё, что я успею накопить до битвы это и есть всё, что у меня будет против настоящей смертельной опасности.

Опустошение полное.

Очки Пути: +9

Путь магии — Ученик Серебра: 21 400 / 32 000

Я лежал на лавке, смотрел, как строчка тает над балкой, и в третий раз за вечер считал одно и то же, хотя цифры знал наизусть.

А потом вспомнил про Кромку. М-да, если орда бегущих на тебя диких зверей это не близость к пределу, то я не знаю что тогда ею является…