Заказчики заявились в контору ближе к вечеру, когда я уже домывал пол и собирался домой.

Их было двое. Сухонький мужичок в приличном кафтане, по виду приказчик из тех, что работают на состоятельных купцов и ведут бумаги, а с ним здоровенный молчаливый детина, который встал у двери и за весь разговор не проронил ни слова.

Приказчик выложил перед Стенем бумагу и тут же накрыл её ладонью.

— Задание на сопровождение обоза, — сказал он. — У нас четыре телеги и восемь человек. Довести до Лозы, оттуда до Гнилиц, а оттуда до Речников. Три деревни, если по кругу считать, то шесть дней ходу.

— Груз какой? — спросил Стень, покосившись на прижатую бумагу.

— Груз казённый.

— Чхал я, казённый он или нет. Что везёте, спрашиваю?

Приказчик помолчал, наклонился через стол и заговорил тихо, так что я, сидя в другом конце комнаты с тряпкой, разобрал хорошо если каждое пятое слово. Услышал "уездное распоряжение", услышал "под роспись", ещё что-то про сроки и Вал.

А потом он произнёс одно слово, после которого Стень выпрямился и очень медленно положил перо на стол.

Слово я расслышал, только оно мне ровным счётом ничего не сказало.

Филон.

— М-да, — протянул Стень. — Так бы сразу и сказал, что стесняться-то.

— Вы понимаете, о чём речь?

— Я, любезный, не один год у доски этой сижу, так что не маленький, понимаю. Ты мне лучше вот что скажи — телеги чем накрыты?

— Парусина. Два слоя, промасленная.

— Верёвки как вязали?

— Как положено. По два-три оборота.

— Ага, — сказал Стень, — понятно. С ночёвками определились?

Дальше он вцепился в приказчика намертво и минут двадцать выспрашивал по мелочам: сколько людей идёт, есть ли у них оружие, где будут стоять ночью, кто правит телегами. На каждый ответ кивал и что-то записывал, и по мере того как он это делал, лицо у него делалось всё кислее.

— Сколько даёте? — спросил он наконец.

— Восемь серебром на охрану.

— За шесть дней восемь серебром? — Стень поднял бровь. — Вы или дураки, или сами не понимаете, что везёте.

— Мы понимаем.

— Тогда двадцать, и я пойду сам.

Приказчик поглядел на его пустой рукав.

— Ладно уж, двадцать, — сказал приказчик после паузы. — Но ещё одного от гильдии, кого сами выберете.

— Возьму Ржану. Подмастерье она, с мечом хорошо ладит.

На том и порешили.

Когда они ушли, я подошёл и спросил:

— Вы что, сами идёте?

— Иду.

— Вы же никогда ещё сами на задания не ходили!

— Ишь какой. Это я только в последнее время обленился. А лет пять назад ещё как бегал. Ну, закрою контору на недельку, ничего с ней не сделается.

Он дописал строчку, отложил перо и посмотрел на меня.

— А ты пойдёшь со мной.

Я сначала, честно говоря, решил, что ослышался.

— Куда?!

— На задание. Первая остановка Лоза, ты там живёшь и дорогу знаешь лучше меня, а я по ней последний раз ездил лет восемь назад. Сядешь на телегу и будешь показывать, как до вас добираться. Уж у тебя в деревне найдём проводника до следующего пункта. Пять медных даю.

Отказываться я, ясное дело, не стал.

Выехали через два дня, чуть свет, и обоз оказался куда серьёзнее, чем я себе навоображал.

Четыре телеги, гружёные так, что оси проседали, и каждая накрыта не рогожей, как зерно возят, а промасленной парусиной в два слоя, притянутой к бортам крест-накрест. Восемь человек при обозе — приказчик, шестеро возчиков и молчаливый детина, у которого, как выяснилось на первом же привале, под соломой лежал арбалет.

Ржа приехала последней, верхом, и первым делом обошла все телеги кругом, дёргая верёвки.

— Плохо стянуто, — бросила она приказчику. — Вот эта разойдётся на первом же ухабе.

— Стянуто как положено! — отмахнулся от неё возчик.

— Хочешь чтобы я проверила, ты, косоглазый?

Он молча перетянул узел, при этом ни слова не сказав.

Меня посадили на первую телегу, к возчику по имени Сивак, и первые часа три ничего не происходило вообще. Я показывал, где сворачивать, Сивак жевал соломинку и рассказывал про своих сыновей, Ржа ехала впереди шагах в тридцати, а Стень трясся на второй телеге рядом с приказчиком, положив ножны с мечом поперёк колен.

А вот к полудню я начал принюхиваться.

От телег пахло. Не то чтобы сильно, но вполне отчётливо, и пахло, как ни странно, мясом. Тем самым тяжёлым духом, какой стоит у нас в избе, когда отец приносит дичь и разделывает её прямо на столе.

Я потерпел ещё с полверсты и не выдержал.

— Дядь Сивак, а мы что, мясо везём?

Сивак перестал жевать.

— Кто тебе сказал?

— Так пахнет же.

Он посмотрел на меня очень внимательно, выплюнул соломину и сказал:

— Ты, парень, помалкивай, а то мало ли что. Тебе за дорогу платят, вот её и показывай.

Больше я в тот день ничего не спрашивал. Зато весь остаток дороги гадал, кому и зачем понадобилось везти четыре телеги мяса по трём нищим деревням, где своё-то едят по праздникам. Неужели в подарок?

Первые волки вышли на дорогу перед самым закатом.

Их было трое.

Ржа подняла руку, и обоз встал.

— Трое, — сказала она, не оборачиваясь.

— Пятеро, — поправил Стень. — Ещё двое в кустах справа.

Я сидел на телеге, никаких двоих в кустах не видел, зато очень хорошо чувствовал, как холодеет спина.

А из кустов и правда вышли ещё двое, а следом за ними, ломая подлесок, выбрался кабан.

— К телегам! — рявкнул Стень. — Приказчик, за телегу, кому говорю! Тишан, сиди где сидишь и не слезай!

Ржа спрыгнула с мерина, хлопнула его по крупу, чтобы отогнать за обоз, и вынула оба меча.

И вот тут я наконец понял, зачем ей второй.

Крутить их и размахивать, как рисуют на картинках, она даже не пыталась. Левым держала линию, то есть просто выставляла перед собой и не давала зверю пройти прямо, а правым работала коротко и низко. Всё те же три движения, которые она каждое утро гоняла на постоялом дворе — шаг, укол, разворот.

Первого волка она встретила левым в морду, а правым перерезала переднюю лапу, и зверь завалился на бок, даже не взвизгнув. Второго сняла в развороте, не глядя. Третий сообразил обойти и полез между телегами, там его встретил детина с самострелом, а добила опять же она.

Секунд двадцать, не больше.

— Кабан! — заорал Сивак. — Кабан справа!

Стень к тому времени уже слез на землю. В единственной руке у него был меч, длинный, из тех, какими вообще-то работают двумя руками.

Стоял он твёрдо, спокойно ожидая пока зверь приблизится.

Кабан пёр прямо на него, набирая ход, и я уже открыл рот, чтобы заорать от ужаса.

И тут, Стень взмахнул мечом.

До кабана он не достал шагов пять. Он вообще рубанул по пустому воздуху, и я успел решить, что он промазал.

А потом кабана развалило на две части.

Я не знаю, как это правильно описать. Воздух перед клинком дёрнулся, будто по нему провели ножом, и это дёрганье пошло вперёд узкой полосой шагов на десять. Кабану оно попало в основание шеи, шея просто разошлась, а вместе с ней разошёлся куст позади и молодая осинка ещё шагах в восьми дальше.

Кабан по своей же инерции проехал ещё пару шагов и рухнул.

— Второй! — крикнула Ржа. — Слева от тебя!

— Вижу.

Второго кабана Стень снял точно так же, одним движением, даже не сходя с места.

Дальше подошли ещё волки, штук восемь, и они с Ржой заработали слаженно, будто ходили в паре не первый год. Она держала левую сторону дороги и телеги, он стоял на правой, и всё, что выходило из подлеска с его стороны, разваливалось шагов за пять до него.

А я сидел на второй телеге и совершенно точно понимал, что вижу вещь, которую в нашем Порубежье увидеть почти невозможно.

Эта полоса, идущая впереди клинка, как я позже узнал, называется Рассечение. Приём Мастеров, который приобретается не раньше чем через десять лет практики.

Но тогда я был просто удивлён, и ещё не знал, что однорукий учётчик, у которого я мыл полы — как минимум Мастер, и никакой он не уставший от жизни инвалид, и вопросительные знаки, которые выдавало мне Око, стояли там вовсе не потому, что он чуть-чуть выше меня.

Медведи пришли уже в темноте, на первой ночёвке.

— Костры! — командовал Стень. — Костры выше! Возчики в круг, лошадей держите, сейчас начнётся!

Приказчик стоял белый как мел и, я думаю, впервые за весь день пожалел, что взял всего двух авантюристов.

— Их двое, — сказала Ржа, выходя из круга. — Мой левый.

— Забирай.

С первым она разобралась довольно деловито — пропустила мимо себя, ушла с линии, подрезала заднюю лапу, а когда он сел на зад, добила в шею. Второго опять развалил Стень, и вот тут я заметил, что после рассечения он больно тяжело опускает плечо. Значит, даётся оно ему всё-таки не так уж и легко…

К полуночи вокруг обоза лежало голов пятнадцать зверей.

А перед самым рассветом налетели птицы.

Сначала я их услышал — сверху пошёл такой свист и шум, какой бывает, когда над головой пролетает гусиная стая, только тут выходило и злее, и куда ближе. Потом первая пернатая тварь ударила в парусину на третьей телеге, вцепилась когтями и принялась рвать.

Это были, конечно, не гуси, а что-то вроде здоровенных соколов, и я потом узнал, что зовут их сумежскими стрижами и что вообще-то они рыбу едят, а не мясо. Но факт был фактом — они сильно угрожали сохранности обоза.

И вот тут выяснилась главная беда, потому что Стень и Ржа в тот момент оба стояли внизу и оба были заняты по горло: с юга опять подходили волки, а с севера пёр третий медведь, и оторваться было нельзя ни на секунду.

— ПАРУСИНУ ДЕРЖИТЕ! — заорал Стень, не оборачиваясь. — РУКАМИ ИХ ОТГОНЯЙТЕ, КОМУ ГОВОРЮ!

— Да они рвут и мечут! — заорал в ответ приказчик, у которого по руке уже текла кровь.

— ДЕРЖИТЕ!

Обозчики полезли на телеги и начали хватать верёвки, а птицы били их сверху, и я своими глазами видел, как Сиваку раскроило когтями плечо.

— А-А-А, ЗАРАЗА!

— Сивак!

— Держу я, держу!

Вот тут я и полез в карман.

Камней у меня всегда с собой было штук десять, отобранных на речке, гладких и с ноготь величиной. К тому времени я уже год как поднимал в воздух топор и мог удерживать камень секунд сорок.

Первого стрижа я снял со второго броска.

— Есть! — заорал я как ненормальный. — Есть один!

— ЧЕГО ТАМ У ТЕБЯ? — крикнул снизу Стень.

— Птицу сбил!

— Сбивай ещё, мать твою! Давай, малец!

Дальше пошло получше, потому что я довольно быстро додумался до одной простой вещи. Раньше я камни просто швырял, а тут швыряться было слишком расточительно — снарядов у меня десять, а птиц двадцать, и каждый промах означал камень, улетевший в темноту навсегда.

Так что я начал их возвращать.

Толкаешь камень, он попадает в птицу или проходит мимо, и вот в этот самый момент, пока он ещё не упал и пока я его чувствую, цепляешься за него и тянешь обратно. Лёгким это дело назвать было нельзя. На десяти шагах я камень чувствовал хорошо, на двадцати уже с трудом, а дальше терял совсем.

Но в конце концов, у меня здорово получалось.

Кинул, попал, вернул, кинул снова.

Провозился я с этим примерно минут сорок, до самого рассвета.

К концу работал уже вообще не думая — находил в темноте птицу по силуэту, толкал, ловил камень обратно, толкал следующий. Голова у меня к тому времени звенела, как пустой холодильник, а маны не оставалось ни капли, потому что часа за четыре я выжался досуха и держался уже на тех крохах, которые едва успевали натечь.

— Тишан! — крикнула снизу Ржа. — Ты живой?

— Живой!

— Сколько снял?

— Не считал я!

— А ты считай, — рявкнула она, — я тебе за них потом с приказчика вытрясу!

Летающие противники порвали парусину на трёх телегах, только до груза так и не добрались.

Строчки пришли, едва всё стихло, и читал я их сидя, потому что стоять уже не мог.

Кромка.

Усилие на пределе возможностей. Продолжительность: 3 часа 40 минут.

Очки Пути: +900 (×5)

Путь магии — Ученик Серебра: 11 260 / 32 000

Девятьсот за одну ночь, при том что обычной работой я такое набираю месяца за три…

* * *

В Лозу мы вошли около полудня, и вошли весьма живописно: четыре телеги в рванье — восемь мужиков, из которых четверо перевязаны, и я, белый и качающийся, сидящий на второй телеге и держащийся за борт обеими руками.

Гужа выкатился навстречу и первым делом полез даже не к приказчику, а под парусину, будто сам не верил, что довезли.

— Целое? Целое, спрашиваю?

— Целое, целое, — буркнул Стень. — Ты бы людей сперва спросил.

— Да что людям сделается! — отмахнулся староста.

И потом заорал на всю площадь:

— Мужики! Разгружай!

А дальше начали снимать бочки, и вот тут я наконец узнал, что мы, собственно, везли.

В бочках была плотная тёмная масса, похожая на мясной фарш, только поровнее и, если приглядеться, чуть волокнистая. Когда сняли крышку, запах пошёл такой, что у меня немедленно потекли слюнки, хотя я всю дорогу ехал рядом с этим добром и вроде бы давно принюхался.

— Дядь Сивак, — сказал я, берясь за бочку с другой стороны, — теперь-то скажете?

Сивак крякнул и посмотрел на приказчика. Приказчик махнул рукой.

— Ай, ладно. Всё равно вся деревня сейчас увидит. Филон это, парень.

— А это чего?

— А это, — сказал Сивак, — трава такая, растёт на юге, в заливных местах, и на вид сорняк сорняком, лопух с толстым стеблем. Всё дело в том, что когда стебель дозревает, внутри у него скапливается плотная белая мякоть, и вот эту мякоть перетирают, добавляют муку, воду и соль и заводят как тесто. А получается из этого масса, которая по виду, запаху и вкусу почти не отличается от сырого мяса, и пахучий, ужас. У нас его не жалуют, дорого возить, а на юге беднота им в голодные годы кормится, и ничего, живут.

— И что, вкусно?

— Да ты чего, — фыркнул он, — никакого вкуса вообще, тесто тестом. Нюхаешь и думаешь, что мясо, а положишь в рот и плюнешь. Только нам его не ради еды привезли.

— А ради чего?

Сивак поставил бочку на землю и разогнулся.

— Ты ж с нами эту дорогу проехал, сам бы мог догадаться, ради чего. Приманка это, самая лучшая приманка для зверья, какая только бывает.

Наши мужики к тому времени уже вторую неделю копали ловчие ямы на восточной стороне, ставили колья и валили деревья на подходах. Только толку от этих ям, как объяснил мне потом Гужа, было бы немного, потому что зверя в них надо ещё загнать.

— Без этого нам вообще делать нечего было бы, — сказал Гужа, когда я его спросил напрямую, — Ямы копай не копай, а он мимо пройдёт и в деревню полезет. А так поставим бочку рядом с ямой, сами дыры прикроем чем — и зверь сам придёт, куда нам надо.

Теперь мне стало понятно и всё остальное. И почему обоз шёл под парусиной в два слоя, и почему за шесть дней просили восемь серебром, и почему Стень, услышав одно-единственное слово, отложил перо и сказал, что пойдёт сам.

Мы ехали через лес, полный зверья, с четырьмя телегами самой лучшей приманки на свете, накрытыми рваной парусиной. Теперь понятно, почему Система выдала Кромку…

Обоз оставили на площадке у колодца, потому что тащить бочки к ямам собирались только на другой день.

А к вечеру Стень собрал мужиков и велел сколачивать вокруг телег загородку.

— Зачем же? — не понял Гужа.

— От птиц, дурья твоя голова, — сказал Стень, — Ты вон у людей спроси, каково нам было. Ставьте каркас и щиты сверху, косо, внахлёст. Чтоб сверху ни одна щель не осталась.

— Так это ж работы до ночи!

— Значит, до ночи и будете. Или хочешь, чтоб к утру у тебя тут всё Сумежье в небе висело?

Гужа спорить не стал.

Работали они дотемна, а Стень все эти часы просидел на бревне и командовал стройкой. Я сидел рядом с ним.

— Птиц я не учёл, — сказал он в какой-то момент, глядя на работу, — Двадцать два года в деле, а такой дурости не учёл. Про волков думал, про медведей думал, даже про кабанов не забыл. А что запах и пернатых привлечь может, мне в голову не пришло.

Он полез в кошель.

— Держи.

И положил мне на ладонь серебряный.

Я на него смотрел, наверное, с полминуты.

Целый серебряный, крупный, с профилем короля, из тех, каких у меня в руках отродясь не бывало. За обычную работу на подхвате мне платили по три-четыре медных, а тут за одну ночь дали столько, сколько отец выручает за зимнюю ходку со шкурами, и половину того, что получала наша семья каждый месяц от Весиной школы.

— Это много.

— Так ты заслужил, — сказал Стень. — Ты за ночь сколько птиц снял, а? Если бы они порвали парусину до конца, к утру на этот запах пришло бы всё Сумежье разом, и никакого Вала мы бы уже не дождались, потому что он бы случился прямо там, на дороге.

Он помолчал и добавил уже ворчливо:

— И вообще, я тебе лично очень благодарен. Считай это премия за хорошую и долгую работу.

— Спасибо!

— Иди уже, трудяга. И поешь чего-нибудь, на тебе лица нет.

Серебряный лежал у меня в кулаке, и сжимал я его так, что к утру на ладони остался отпечаток.

Радовался я конечно, что всё закончилось хорошо, вот только вместе со всей этой радостью в голове очень настойчиво крутилось совсем другое.

Пока мы везли четыре телеги приманки через лес, на нас напало бесчисленное количество зверей. Это было тяжко, и это притом, что рядом с обозом шли два опытных авантюриста, а Вал ещё даже толком до нас не дошёл.

А когда он начнётся, ни Стеня, ни Ржи в Лозе не будет, потому что обоих к тому времени поставят держать Брод.

И против кучи зверья будут только отец и деревенские мужики. Ну и я, конечно.