После Мерки Стень перестал надо мной ехидничать.

Совсем перестал, и это было даже как-то неестественно, потому что раньше он подкалывал меня по любому поводу: и что я мою полы аккуратно, как барышня, и что все записки я запоминаю наизусть, будто это священные тексты, и прочие невероятно остроумные шутки, которые ему самому очень нравились. А тут как отрезало.

Мне это, честно говоря, совсем не понравилось. Есть такая жалость, которая хуже любой насмешки — человек начинает выбирать слова, обходить темы стороной, и ты всё время чувствуешь, что с тобой обращаются осторожно, как с треснувшим горшком.

Продолжалось это недели три, пока однажды он не порезал себе палец.

Возился он со скобами на конторской двери, мазнул чем-то по руке и негромко забормотал себе под нос. Я в это время стоял к нему спиной, оттирал угол и не видел вообще ничего, а заклинание он тянул простенькое, из тех бытовых, что умеет любой городской лекарь и половина деревенских знахарок — останавливает кровь и затягивает царапину, вот и всё.

И я вздрогнул.

Просто у меня по затылку прошло что-то вроде сквозняка, какой бывает, когда в тёплой избе открывают дверь и ты чувствуешь движение воздуха раньше, чем понимаешь, что кто-то вошёл. Только этот сквозняк был не холодный, а какой-то мокрый, словно рядом со мной поставили полное ведро колодезной воды и я это почуял кожей.

Я обернулся, а Стень уже смотрел на меня.

— Ты чего дёрнулся? — спросил он.

— Да так, ничего, — покачал я головой.

— Ты ко мне спиной стоял.

Он молчал секунд десять, разглядывая меня так, будто увидел первый раз в жизни, а потом отложил скобу, встал, дотянулся до двери и запер её изнутри.

— Иди сюда, — сказал он. — И тряпку положи. Поближе, будь добр.

И в этот же момент, его скрытая от меня плащом рука дёрнулась, и я почувствовал, будто от неё исходит жуткий жар, и зажмурился, ожидая удара.

— Вот оно что, — хмыкнул Стень, — Ты всё-таки чувствуешь!

— Вы… вы огнём хотели в меня пальнуть?

Тут у него чуть глаза из орбит не выкатились.

— Так-так-так, — процедил он, — Вот тебе и шестимерный. А сейчас?

Он снова сложил что-то рукой, но на этот раз от него повеяло холодом.

— Лёд?

— Ах ты паршивец!

Стень захохотал, перед этим сильно шмякнув меня по плечу, да так, что оно заныло.

— Ладно, ладно. Ты, оказывается, не так прост.

— Но что это? — спросил я.

— Это, Тишан, чувствительность к магии. Куча магов, примерно девять из десяти, магии не чувствуют — они её просто делают как бы, вот и всё. Практикуют то бишь. Сложил формулу, получил результат, и всё. О магии оппонента они судят только по кругу, который возникает, по определённым там деталям и прочим практическим вещам. Ну, или уже когда на них волна огня или клинок ветра несётся. А есть довольное ограниченное количество магов, которые могут в воздухе учуять запах маны, и даже определить, что за заклинание использует их соперник когда он только начинает произносить формулу. Таких магов совсем немного, и они довольно ценные кадры. Ты как раз такой — и судя по тому, что ты даже стихию угадал, то ты прям очень чувствительный.

— Извините… — произнёс я, — Это всё хорошо, только… что так отличает магов, чувствующих магию, от обычных?

Стень почесал голову.

— Ну, вообще, таким очень легко использовать магию в обход формул, невербально то бишь. Вместо того чтобы плести длинную формулу, они могут просто проговорить её про себя быстрее раз в пять. Ну, и ещё среди них есть…

Стень запнулся.

— Что среди них есть?

— Ничего. Я в этом не уверен, и заранее тебя волновать не хочу.

— Ну Стень!

— Прости Тишан, я, как видишь, старый и глупый, дурость хотел сказать. Забудь.

Я тяжело вздохнул — он ведь хотел что-то мне сказать! Вот только фиг я теперь достучусь до старого пня вроде него!

Хотя, у меня есть и другой вопрос к нему…

— А та магия, что вы делали — это что? Вы ведь тоже не формулу читали?

Стень ухмыльнулся.

— А ты, значит, заметил?

— Ну конечно!

— Это, пацан, называется Знаки. Очень древнее искусство, которое наши бравые седобородые маги многие века пытались искоренить. Видишь ли, они считают, что источник этой магии непонятен, а значит, вполне возможно, что она демоническая. Хотя после того, как старейший и самый уважаемый член гильдии авантюристов, Витовт Альгердский, выступил с целым докладом на одном из собраний гильдии магов, они перестали сжигать нашего брата на кострах, всё равно предубеждение к знакам жуткое.

— А они правда пользуются демоническими силами? — спросил я.

— Дурость, — рявкнул Стень, — Просто эти придурки никак не могут смириться, что можно не читать минуту формулу, а всего лишь начертить знак, и получить равное по мощи заклинание! Хотя, в долгую, конечно, формула выигрывает — сложное заклятие ты не начертишь, но в бою такие и не нужны. А ещё их дико бесит, что Драконья Мощь, которой и пользуются Знаки, гораздо древнее чем Магический Источник.

— А это что такое? — раскрыв рот, спросил я.

Стень покачал головой.

— Мне щас ведомости надо заполнять, а это тебе не бланки, так что лекцию читать не буду. Скажу только кратко — любая магия это по факту обращение к огромному, бездонному источнику Силы. И Сила бывает разная. Те, кто родились со стихией Света или Тьмы, имеют доступ к двум древнейшим, первозданным источниками Силы — Тёмному и Светлому Колодцам. Те, кто используют знаки, вроде меня, пользуются Драконьей Мощью — ты же легенду про четырёх драконов знаешь? Ну ладно, потом расскажу. А уже после того, как были созданы и Колодцы, и Мощь, Ярл, бог людей, создал Магический Источник, которым и пользуются все современные маги. Так-то.

— А меня Знакам вы научите?

Он подошёл к двери, открыл её и уселся за своё место, вывалив на стол кучу бумаг.

— Меня, конечно, с детства готовили, — как бы невзначай сказал он, — но я был на год старше, чем ты. Через год, если вдруг желание у тебя не пропадёт, научу тебя и Знакам, и мечу. Может, конечно, твои родители мне по шее надают, но я готов рискнуть. Ты ведь, парень, не из тех, кто будет спокойно ремеслом заниматься, а? Подумать только, шестимерный…

* * *

А неделю спустя он усадил меня писать.

Сидел я в своём углу, разбирал очередное списанное наставление, а он внезапно крякнул, порылся в столе и выложил передо мной обрезок бересты, старое перо с обгрызенным концом и чернильницу, в которой чернил оставалось на самом донышке.

— Садись. Показываю один раз, дальше сам выкручивайся.

Схватывал я невероятно быстро, и вовсе не потому, что я какой-то гений. Просто у меня в голове уже лежал готовый механизм — я двадцать пять лет спокойно писал на русском, и прекрасно знал, как ставится рука, как прописываются буквы ну и прочие приколы. Ребёнку пришлось бы ставить себе моторику с нуля, а мне оставалось только запомнить, как выглядят тридцать с чем-то местных закорючек и в какую сторону они смотрят.

За вечер я вывел весь алфавит по нескольку раз, за неделю писал уже разборчиво, хоть и криво, а через месяц Стень с ворчанием усадил меня переписывать набело часть журнала. Двадцать листов я переписал и не сделал ни единой ошибки.

Он потом ещё долго на меня косился и один раз даже спросил, не подкидыш ли я какой-нибудь дворянский. Я ответил, что если и подкидыш, то я не в курсе.

А одним вечером, когда я вернулся домой после чудесного шоу, где маг гарнизона устроил для деревенских фейерверк, и я, закрыв глаза, угадывал, что за стихия сейчас полетит, я увидел перед глазами вот такое сообщение:

Обнаружена новая пассивная способность.

Чутьё стихий I — распознавание стихийной природы чужого истечения.

И дальше:

Опустошение.

Очки Пути: +4

Путь магии — Ученик Стали: 5 900 / 8 000

Путь меча — Ученик Меди: 180 / 500

Пять тысяч девятьсот. За полтора года после перехода на ступень — вполне себе неплохо, особенно если учесть, что тело моё подросло и я теперь спокойно делаю два полных опустошения в сутки, а иногда, если хорошо поем, вытягиваю и третье.

А вот третья строчка меня уложила намертво.

Сродство.

Стихия: Молния — 71 %.

Прочие: ниже порога определения.

Формирование недоступно. Требуемый резерв: Ученик Золота.

Эту строчку я прочитал раз тридцать, не меньше.

Молния.

Просто очуметь. Конечно, в этом мире любой человек мог изучать любую стихию, но предрасположенность показывала, в какой из них можно добиться величайшего мастерства.

И Молния была довольно редкой стихией. Самыми популярными были Огонь и Вода, за ними менее частые Земля и Воздух, дальше довольно редкие Лёд и Молния, ну и совсем редчайшие Свет и Тьма.

Правда, дальше шла вторая половина, и она мне сразу подпортила всё удовольствие.

Требуемый уровень для получения способностей стихии — Ученик Золота.

Я сидел на лавке, считал в уме и в какой-то момент даже засмеялся, только уже совсем не весело. У меня сейчас Сталь, до Серебра восемь тысяч, из которых я прошёл пять девятьсот, а дальше от Серебра до Золота будет тридцать две тысячи, если каждый раз требуется в четыре раза больше.

Ну да ладно, как-нибудь дойдём. В конце концов, уже через год начнутся тренировки со Стенем, и надеюсь, хотя бы простые задания для гильдии я смогу выполнять…

* * *

Письмо от Веси пришло в конце лета.

Ей было уже тринадцать, шёл третий год её учёбы, и почерк изменился настолько, что я, увидев лист, сначала решил, что письмо вообще не от неё. Ровные строчки, одинаковый наклон, ни единой кляксы и ни одной буквы, вылезшей за поля — письмо будто от настоящей дворянки.

Читать я к тому времени мог уже сам, и Милоша звать не пришлось, но мать всё равно попросила читать вслух, и я читал.

Слов там было много, а тепла мало.

Она писала про наставника, отца Гримберта, который ведёт у них теорию и то, что он строг, но справедлив. Писала про храмовую практику, куда их водят с прошлой осени — они принимают больных в Глухове, так назывался район трущоб в столице, и она уже сама, без всякого присмотра, закрывает резаные раны и вправляет суставы. Про то, что в столице зимой топят углём, а не древесиной. И про то, что в школе она подружилась с девочкой, мама которой занимает важный пост в администрации, и что вообще, к ней, то есть Весе, тут отношение какое-то особенное, из-за её редчайшей Стихии.

Потом она спрашивала, здорова ли мать, — и спрашивала не просто "как вы там", а именно так, отдельным аккуратным вопросом.

Про меня она тоже спросила и тут же добавила своё, живое, чего в остальном письме не было ни строчки:

А ты, Тиша, не расстраивайся из-за своих мер. У нас тут в классе есть мальчик, Юранд, у него всего восемнадцать мер, а учится он лучше всех, и отец Гримберт хвалит его чаще прочих. Так что это ещё ровным счётом ничего не значит.

Значит, мать ей всё-таки написала. Написала, что у младшего вышло маловато, но сколько именно — говорить не стала, иначе бы она не стала упоминать парня, у которого мер в три раза больше, чем у меня.

А подписалась Веся полным столичным именем: Весняна Лозовская. С фамилией, которых у нас в деревне отродясь никто не носил.

Мать дочитала до конца, аккуратно положила лист на стол и сказала:

— Пойду корову подою.

Корову она доила полтора часа.

А я сел писать ответ — первый раз в жизни сам, своей рукой, на куске бумаги, который выпросил у Стеня.

И меня, что называется, прорвало.

Понимаете, за две жизни у меня не было ни единого человека, которому я хоть что-нибудь про себя рассказывал. В детдоме нельзя, потому что расскажешь — и это же тебе при всех припомнят через неделю. На работе некому и незачем. Серёга, конечно, был, но с Серёгой мы не поднимали очень много тем. Увы, чем дальше шло время, тем меньше он мог рассказать о себе, и тем реже мы встречались.

А тут — моя родная сестра, которой я могу рассказать что угодно.

Написал я четыре страницы.

Про Дорку рассказал — как он родился, как я всю ночь бегал за повитухой в Гжелицы, какой он крикливый и как смешно хохочет, если скорчить ему смешную рожицу. Про Стеня — что познакомился с одноруким мужиком из гильдии, мою у него полы и читаю разные бумаги, и что он рассказывает мне много интересного. Про рогача и про то, как отец вышел с рогатиной и положил его за девять секунд, а вся деревня стояла и молчала. Про то, что непосредственно выучился писать, и вот, смотри, пишу же.

Ну и, разумеется, про Мерку.

Написал честно, как есть: шесть мер, не годен к службе, к обучению не рекомендован, и теперь по всей деревне меня зовут Шестимерным. И добавил, что мне на это, в общем-то, плевать, потому что бумага бумагой, а я всё равно добьюсь, чего хочу.

Дописал и дал высохнуть, и положил на стол, чтобы мать посмотрела.

Она вернулась с красными глазами, взяла лист и прочитала — а читать, оказывается, и она умела, хоть и с трудом, по складам, и я об этом узнал совсем недавно. Потом молча взяла перо, и зачеркнула.

Целый кусок, полстраницы, всё про Мерку, замазала так плотно, что и не разберёшь ничего.

— Ты пойми, — сказала она, и голос у неё дрогнул, — Она там совсем одна, четвёртый год видит одних чужих людей, ни матери рядом, ни двора, ни своего угла. Ей и без того тяжело, хоть она в письмах и бодрится изо всех сил.

Она ткнула пальцем в замазанное место.

— А ты ей пишешь, что ты негодный. Ну уж нет, такого письма я ей отправлять не собираюсь.

На крыльцо я вышел и простоял там до самого утра, потому что в избу заходить не хотелось, а думать всё равно было нечем — у меня в голове всё разъехалось и никак не собиралось обратно.

Мне снова напомнили, почему у меня есть столько свободного времени, и почему я живу, по большому хорошему счёту, чуть ли не как король. Почему ем не одну репу, а разные овощи и мясо, и почти что каждый день. Почему могу спокойно мотаться в Брод, хотя по-хорошему, на здоровом парне вроде меня уже давно пахать надо. Почему спокойно продуваясь с мелкого возраста, меня не отдали куда-нибудь как чахоточного, где у меня бы не было времени ни на что, кроме работы и сна.

Веся — причина этого всего. Только из-за того, что у неё редкая стихия, она по факту кормит всю семью, и даёт мне шанс стать кем-то большим, чем обычным деревенским мужиком.

Вот там, на крыльце, у меня наконец и сложилась цель.

До этого она была какая-то расплывчатая — ну, хочу стать сильным. Ну, хочу подняться. Звучит красиво, а куда конкретно идти — непонятно.

А тут стало просто и ясно.

Я поеду в Урмень.

И приеду туда не мальчишкой, для которого это событие всей жизни, и не бедным родственником, который тащился месяц пути посмотреть на сестру-целительницу, а потом всю обратную дорогу будет вспоминать, как прекрасен был этот город.

Я приеду так, чтобы никому ничего не пришлось объяснять. Чтобы у меня там, в столице, было своё место. Чтобы разговор шёл на равных — она, попавшая в столицу, и я, пробившийся туда же.

И вот тогда я наконец смогу сказать ей спасибо, ведь я смог использовать те условия, что дала мне судьба.

Восемь с половиной лет до Смотра, тридцать две тысячи до Золота, месяц пути до столицы.

Ну что ж, пойдёт.

Утром я переписал письмо заново.

Про Дорку оставил, про Стеня и рогача тоже, про то, что выучился писать, оставил и даже добавил, что теперь могу писать ей сам и буду писать каждый сезон.

А про меры не написал ни единого слова. Пусть считает, что у меня там что-нибудь обычное, двадцать с чем-то, как у всех нормальных людей.

В конце приписал: "У нас всё хорошо. У меня тоже — работаю, расту".

Мать прочитала, ничего не сказала и убрала лист в тряпицу, чтобы не помялся в дороге.

А на следующий день я сделал три опустошения вместо двух. А что мне, здоровому лбу, детскими лимитами себя сдерживать? Работать так работать, учитывая что где-то в конце туннеля уже забрезжил свет в виде стихии Молнии.