Гонец соврал прежде, чем успел подняться на ноги.

— Пакет передал, — сказал он.

Он всё ещё сидел у цистерны. Голова держалась прямо, хотя разрез на горле расходился при каждом слове. Кровь успела высохнуть на воротнике и камнях под ним. Я держал ладонь на его темени, пока холодный узел закреплялся в сохранном мозге.

Тирион успел вызвать человека, который должен был принять тубус. Старший смены из казарм золотых плащей стоял напротив с фонарём в руке. Услышав гонца, он поднял фонарь выше.

— Ты до казарм не дошёл.

Гонец посмотрел на него. Взгляд был осмысленным. Память тоже вернулась целиком.

— Дошёл.

— Я не отходил от ворот с начала смены.

— Ты принял пакет.

Старший смены повернулся ко мне.

— Я его сегодня впервые вижу мёртвым, ваше величество. Живым тоже не видел.

Это избавляло нас от необходимости собирать показания по всему городу. Свидетель и опровержение стояли друг напротив друга.

— Отвечай на мои вопросы, — приказал я гонцу.

— Буду.

— Кому ты передал тубус?

Гонец указал на старшего смены.

— Ему.

Приказ работал. Правды в нём не было.

Нед присел перед телом. Скобы на его шее блеснули в свете фонаря.

— Кто велел тебе солгать?

— Никто.

— Кому навредит правда?

— Никому.

— Назови человека, которому ты служишь.

— Королю.

Гонец посмотрел на меня. В этом ответе лжи могло и не быть. Королей вокруг столицы стало достаточно, чтобы честность потеряла практическую ценность.

Я собирался спросить дальше, но Нед поднялся.

— Хватит. Следующим он назовёт того, кого мы уже подозреваем. Потом того, кого ему выгодно подставить.

У самого гонца не осталось ни жалованья, ни горла, которое можно было перерезать второй раз. Он защищал кого-то, кому смерть ещё могла угрожать. Этого было достаточно, чтобы не верить ему, и недостаточно, чтобы искать неизвестного человека в городе накануне штурма.

Тирион перевёл взгляд с тела на пустые ножны тубуса у его пояса.

— Второго канала больше нет.

— А если пакет всё-таки у казарм? — спросил старший смены.

— Тогда прежний проверочный сигнал больше ничего не доказывает, — ответил Тирион. — Старые сигналы не принимать. Одиночных гонцов не выпускать.

Нед указал на двух золотых плащей у лестницы.

— Вы идёте к казармам вместе. Вы двое — к речной стене. Передадите только одно: второй канал закрыт, резерв придёт из замка.

Стражники повторили приказ и разошлись парами. Старший смены задержался у тела.

— А с ним что?

— Охранять, — сказал Нед. — Не слушать.

Гонец улыбнулся. Разрез на горле раскрылся шире, и улыбка получилась убедительнее показаний.

Гонца оставили у цистерны под охраной. Для показаний он не годился. Для подтверждения того, что система сломана, оказался вполне исправен.

На парапете Кривошей встретил нас с тубусом на спине. Ремешок за день съехал к основанию крыла, и голубятник поправил его, прежде чем снять птицу с жерди.

Ветер с реки тянул сыростью и золой. Ниже по лестницам бежали отправленные Недом пары. У внешней стены зажглись два фонаря, потом погасли и появились уже на следующем пролёте.

— Речная стена, — приказал я. — К живому заместителю. Отдать тубус. Вернуться сюда.

Кривошей переступил с лапы на лапу. Из четырёх выученных маршрутов этот был самым коротким. Голубятник подбросил птицу над зубцами.

Тубус сразу потянул вправо. Кривошей завалился следом, пропал за камнем и снова показался ниже парапета. Голубятник шагнул к краю, но птица уже зачастила крыльями и полезла вверх вдоль стены. Над первым двором Кривошей выровнялся, лёг на ветер и пошёл вдоль знакомого ряда дымоходов.

Пока он оставался рядом, я ловил холодный воздух и огни в окнах. Дальний ряд крыш надвинулся, закрыл двор, потом башни. Связь оборвалась.

Тирион ушёл менять людей и сигналы. Нед спустился к речной стене встречать заместителя. Я остался у голубятни, потому что приказ мог отправить птицу по маршруту, но только я мог прочитать принесённую память.

Голубятник принёс жаровню и поставил её между жердями. Уголь дымил, тепла почти не давал. Он вышел к краю крыши, всмотрелся в темноту и вернулся к жаровне. Через несколько минут повторил весь путь.

На третьем круге я остановил его.

— Оттого, что ты ходишь к краю, он быстрее не вернётся.

— Знаю.

Возразить было нечего. Он снова пошёл к краю крыши. По дороге он подвинул жаровню ближе ко мне. Я этого не приказывал. Тепло всю жизнь проходило у меня по разряду снабжения, и что отвечать на другой разряд, я не знал.

Ночь светлела медленно. На реке стучали вёсла, скрипели вороты и перекликались люди, которым уже сообщили достаточно, чтобы они перестали спать. Убитый гонец так и не назвал никого нового. Его больше не спрашивали.

Перед рассветом из темноты донеслось частое хлопанье крыльев. Кривошей поднялся над краем крыши, задел лапами камень, пробежал несколько шагов и остановился у мешка с просом. Тубуса на спине не было. Под ремешок ему заткнули синюю шерстяную нить речной стены.

Я коснулся его спины. В памяти прошли четыре знакомых поворота над крышами, мокрый камень стены и руки живого заместителя, снявшие тубус.

Заместитель прочёл приказ прямо под факелом. Кривошей потянулся к зерну, но ладонь закрылась. Человек разбудил одного спавшего, указал ему на башню, поднял второго и отправил к лестнице. Только после этого ладонь снова раскрылась. Последним осталось зерно на раскрытой ладони.

Кривошей запомнил последовательность лучше, чем лица. Резервный приказ дошёл. Кривошея не пришлось допрашивать.

С дозорной башни закричали. Голубятник первым добежал до края крыши, я — следом.

Торговые суда снимались с якорей в устье. Одни тянулись вверх по Черноводной к внутренним причалам, другие уходили вдоль берега. Между мачтами появлялись длинные полосы бледного моря.

На ближайшем судне матросы рубили канат, который не успели отвязать. Канат лопнул, корма дёрнулась в сторону, и между двумя мачтами открылся просвет. Дальше два корабля расходились так близко, что реи сцепились. Одна рея выгнулась, соскользнула со второй, и суда разошлись. Полоса моря стала шире. Крики с воды долетали до замка уже без слов.

Голубятник прикрыл ладонью глаза.

— Там ещё суда.

Это были не торговые суда.

За последним торговым судном показались три белых паруса. Потом семь. Потом весь горизонт оказался флотом.