К полудню город начал понемногу обсыхать после ночного дождя. На широких улицах вода уже ушла в сточные канавы, но вокруг Сен-Лазара между камнями ещё стояли мелкие лужи, а колёса телег разбрасывали грязь далеко в стороны. Грело пришлось дважды прижиматься к стене, пропуская гружёные повозки, прежде чем он добрался до площади перед церковью. Здесь оказалось заметно люднее, чем во время его прошлого посещения: у дверей толпились ремесленники, женщины из соседних кварталов, несколько лавочников, солдаты без оружия, студенты, хорошо одетые горожане, которых вряд ли привела сюда бесплатная похлёбка при приюте. Одни торопились внутрь, другие стояли небольшими группами и разговаривали, хотя служба уже началась.

Утром Леклер сообщил, что Доминик собирается сам коснуться истории с листками. Никаких требований из Бельрива ему не передавали; решение священник принял после того, как несколько прихожан принесли в Сен-Лазар разные варианты приписанной ему фразы и потребовали объяснить, где именно он говорил о праве не повиноваться власти. Матье послал сюда двух людей, но Гаспар всё равно решил приехать. Его интересовал уже не столько сам Доминик, сколько те, кто последние дни пересказывал его слова друг другу.

Внутри церкви было прохладно. Пахло влажной шерстью, воском и камнем; у бокового алтаря горели свечи, а свет из высоких окон ложился на пол узкими бледными полосами. Грело снял колпак ещё у входа и прошёл вдоль стены, стараясь не задевать сидевших на крайних местах. Его заметили быстро: женщина в тёмном платке шепнула что-то мужу, двое подмастерьев обернулись и один из них улыбнулся, ожидая, видимо, какой-нибудь выходки. Де Марсан лишь приложил колпак к груди в ответ на приветствие и устроился возле колонны, откуда хорошо видел кафедру и большую часть скамей.

Доминик говорил уже давно. До прихода Грело он успел рассказать о мальчишке из семьи красильщика, которого после смерти отца хотели отдать в ученики, но мать не могла заплатить даже за первую одежду и инструмент. Деньги в конце концов собрали соседи, кто-то принёс старый кожаный передник, мастер согласился первые месяцы кормить ученика за своим столом. Самого мальчика в церкви не было, зато несколько женщин в первых рядах, судя по их лицам, прекрасно знали эту историю.

— В этом нет ничего необыкновенного, — говорил Доминик. — Никто не продал дом, никто не отдал последнее, никто не проснулся святым. Один человек принёс башмаки, другой дал две монеты, третий согласился кормить ещё одного рта. Иногда этого достаточно, чтобы чужая беда не стала больше, чем она уже есть.

Он говорил ровно и без спешки. Когда в задних рядах закашлялся старик, Доминик не пытался перекричать его, а просто подождал; когда запоздавший прихожанин задел ногой скамью и заставил половину ряда обернуться, священник продолжил только после того, как шум стих. Временами он заглядывал в лежавшие перед ним заметки, но чаще смотрел на людей.

— Гораздо удобнее рассуждать о том, почему человек оказался беден, чем решить, что делать с ним сегодня. Наверняка он где-то ошибся, мог работать больше, откладывать лучше, выбирать умнее. Всё это иногда даже правда. Но если у него трое детей и пустая кладовая, обсуждение его характера можно перенести до того дня, когда в кладовой появится хлеб.

Кто-то тихо усмехнулся, и Доминик тоже улыбнулся, не задерживаясь на собственной шутке. Речь постепенно перешла к вдовам солдат, задержкам жалованья и канцеляриям, в которых человеку порой приходилось несколько раз доказывать одно и то же. Священник рассказал о женщине, чьего мужа в одной ведомости записали как Жана Мерсье, а в другой — как Жана Мерсье-младшего, из-за чего выплата за три месяца застряла между двумя столами. На четвёртый визит пожилой служащий поднял старые книги, нашёл запись о зачислении и исправил ошибку за полчаса.

С задней скамьи мужчина в грубой серой куртке негромко пробормотал, что все канцелярские крысы одинаковы. Несколько человек засмеялись, но Доминик услышал.

— Если хотите справедливости для себя, начните хотя бы с того, чтобы не отказывать в ней другим, — ответил он, повернувшись в ту сторону. — Один чиновник ленив, другой глуп, третий берёт деньги за то, что обязан сделать бесплатно. А четвёртый остаётся после закрытия и ищет в книге фамилию человека, которого никогда больше не увидит. Если назвать их всех ворами, настоящий вор только обрадуется: его уже не отличить от остальных.

Гаспар скользнул взглядом по рядам. Мужчина, бросивший замечание, недовольно поджал губы, но спорить не стал. Пожилая женщина впереди одобрительно кивнула, а сидевший у прохода мастер в кожаном переднике, наоборот, смотрел на Доминика с лёгким сомнением. Чуть дальше молодой студент положил лист на раскрытую книгу и время от времени записывал несколько слов, после чего снова поднимал голову.

На нём де Марсан задержался дольше. В другой день ничего примечательного в такой привычке не было бы: проповеди переписывали, ими обменивались, удачные места переносили в тетради и письма. После Корбе и двенадцати копий любое перо, идущее вслед за голосом проповедника, невольно обращало на себя внимание. Студент, впрочем, не прятал ни лист, ни лицо и был слишком занят Домиником, чтобы следить за окружающими.

Проповедь продолжалась ещё около четверти часа. Доминик говорил о приюте, о мастерах, которые брали учеников из бедных семей, о женщинах, помогавших на кухне за еду и небольшую плату. Политики в его словах почти не было, но назвать речь совершенно безопасной тоже не получалось: он спокойно напоминал, что человек с должностью отвечает за то, что делает этой должностью, а право распоряжаться чужой судьбой не освобождает от необходимости иногда заглянуть в собственную совесть. Ни призывов к неповиновению, ни намёков на насилие Гаспар не услышал.

Когда Доминик закрыл книгу, по церкви прошёл обычный шорох. Несколько человек уже приготовились вставать, однако священник попросил задержаться ещё на несколько минут. Голоса стихли, студент возле прохода поправил лист и снова взял перо.

— Последнюю неделю ко мне приходят с вопросом, на который я устал отвечать по одному человеку за раз, — сказал Доминик. — Поэтому сегодня отвечу всем, кто здесь, а дальше, надеюсь, вы сможете избавить меня хотя бы от части повторений.

В нескольких рядах тихо засмеялись. Священник дождался, пока смех утихнет, и продолжил уже без улыбки.

— Мне приписывают слова о том, что если власть нарушает закон Божий, подданный вправе отказаться ей повиноваться. Эти слова печатали, переписывали от руки и пересказывали здесь, на рынках и в трактирах. Я их не произносил.

Никакой паузы для эффекта Доминик не сделал. Он просто продолжил, прежде чем люди успели заговорить между собой.

— Я говорил о совести. Говорил о том, что государь, судья, священник или отец семейства не становится прав лишь потому, что обладает властью над другим человеком. Говорил и о том, что закон может быть несправедлив и что просить его изменить не преступление. Всё это мои слова, и от них я не отказываюсь. Но право спорить с решением и право объявить себя свободным от любого решения, которое вам не нравится, — разные вещи.

Гаспар заметил, как мастер в кожаном переднике чуть повернул голову. Пожилая женщина впереди смотрела на Доминика, не двигаясь, а студент перестал писать и несколько секунд просто слушал.

— Ещё мне передавали, будто я призывал людей не исполнять распоряжения короля и отвечать на несправедливость силой, — продолжил священник. — Этого я тоже не говорил. Если вы когда-нибудь услышите, что брат Доминик велел вам брать нож, камень или идти толпой к воротам, сначала найдите меня и переспросите. Желательно до того, как возьмёте нож.

На этот раз смех был громче. Сам Доминик только качнул головой, словно ожидал именно такой реакции.

— Я не прошу верить мне на слово и не предлагаю считать ложью всё, что вам неприятно. Но если рядом с какой-нибудь фразой стоит известное имя, одного имени мало. Спросите, где человек это сказал, кто слышал, осталась ли запись. Иногда выясняется, что мы уже третий день сердимся на слова, которые никто не произносил.

Последние слова он сказал почти буднично, после чего вернулся к молитве. Гаспар ещё несколько минут оставался возле колонны, наблюдая, как люди поднимаются со скамей и постепенно заполняют проходы. По церкви сразу поползли разговоры; одни торопились к выходу, другие задерживались возле знакомых, а несколько прихожан направились к Доминику.

Пожилая женщина из первых рядов повернулась к соседке и с удовлетворением сказала, что всегда знала: такого священник произнести не мог. Соседка согласно закивала и уже собиралась уходить, когда мастер в кожаном переднике, стоявший рядом, вмешался:

— Может, и не говорил. Только сама мысль от этого хуже не стала.

Женщина остановилась и недовольно посмотрела на него.

— Он вам только что объяснил.

— Я слышал, матушка. Уши пока на месте, — спокойно ответил мастер. — Но если человеку приказывают сделать мерзость, он ведь не обязан делать её потому, что приказ пришёл сверху.

— Про мерзость он вообще не говорил.

— А я не про него. Я про смысл.

Женщина явно собиралась продолжить спор, но её спутница потянула за рукав, и обе ушли вместе с потоком людей. Мастер остался возле колонны, пропуская их вперёд.

Грело подошёл ближе и некоторое время смотрел вслед женщинам, прежде чем обратиться к нему.

— А я рассчитывал, что после службы все наконец договорятся. Теперь придётся жаловаться настоятелю.

Мужчина повернулся, узнал его по одежде и улыбнулся.

— Не думал, что королевский шут приходит сюда договариваться.

— Я вообще человек мирный. Просто при дворе это тщательно скрывают.

Мастер засмеялся, но сразу посмотрел внимательнее, когда Грело спросил, поверил ли он Доминику.

— Если о том, говорил он именно эти слова или нет, то, наверное, поверил. Я не на каждой службе бываю, но сегодня он вроде не юлит.

— А фраза?

Мужчина пожал плечами.

— Я уже сказал. Не вижу в ней такого уж преступления. Если приказ дурной, человек не обязан становиться дурным вместе с ним.

Де Марсан слегка нахмурился.

— Вы сейчас сказали не то, что ему приписывали.

— А что тогда?

— Что подданный получает право не повиноваться власти, если считает её решение противным закону Божьему. Про дурной поступок там ничего не было.

Мастер помолчал, затем чуть развёл руками.

— Может быть. Я слышал иначе.

— Вот это уже интереснее. Где?

Вопрос был задан без нажима, почти между делом, и мужчина не насторожился.

— Сосед говорил. Пьер Лавинь, сапожник возле старых ворот. Сидели вечером у него, зашёл разговор про эти листки. Пьер и пересказал.

Грело покрутил колпак за край.

— А Пьер сам видел листок?

— Кажется, нет. У него племянник где-то услышал. В трактире или на рынке, я точно не помню.

— Племянник живёт с ним?

— Нет, приходит иногда. Молодой ещё, подмастерьем где-то на востоке.

Мастер уже сам понял, куда ведут вопросы, и усмехнулся.

— Не очень-то помог.

— Зато честно.

— Вы его будете искать?

— Племянника? Возможно. Сапожника? Если Леклеру станет совсем скучно.

Мужчина прищурился.

— Так вы всё-таки не просто слушать пришли.

— Я пришёл проверить, не лучше ли проповедует Доминик. Пока ничья.

Мастер рассмеялся и, попрощавшись, направился к выходу. Гаспар не стал его задерживать. Полученной цепочки хватало, чтобы понять её бесполезность: мастер слышал от сапожника, сапожник от племянника, племянник где-то в трактире или на рынке, причём уже на втором или третьем пересказе сама фраза изменилась.

Возле дверей спорили двое студентов. Один утверждал, что Доминик испугался и потому публично отступил от своих же слов; второй напомнил, что ещё вчера тот считал молчание священника доказательством вины. Спор уже начал привлекать слушателей, но Грело только улыбнулся и отвернулся. Если оба собирались доказать противоположные вещи одним и тем же обстоятельством, помощь им действительно не требовалась.

Доминик тем временем не торопился освобождаться ради гостя. К нему подошла женщина с письмом от сына, потом пожилой мужчина, которому требовалась помощь с лекарем, затем молодой человек попросил устроить брата в приютскую мастерскую. Священник отвечал каждому без спешки, одного направил к брату, ведавшему деньгами, у женщины забрал письмо и обещал вечером прочитать внимательнее. Гаспар остался у стены и дождался, пока людей возле кафедры станет меньше.

Доминик заметил его ещё раньше, но подошёл только после того, как проводил последнего просителя. На лице появилась лёгкая улыбка, когда он посмотрел на зелёный камзол и колпак в руке.

— Не ожидал увидеть вас сегодня, Грело. Обычно на мои проповеди двор присылает людей менее заметных.

— Значит, сегодня решили сэкономить. Один заметный иногда обходится дешевле двух незаметных.

— Сомневаюсь.

— Правильно. Вы начинаете понимать государственные расходы.

Они отошли в боковую часть церкви, где возле стены стоял деревянный стол с книгами, письмами и записями пожертвований. Доминик убрал несколько листов в ящик, переложил две книги и только после этого повернулся к гостю.

— Полагаю, вы пришли не ради рассказа о больном подмастерье.

Грело положил колпак на край стола.

— Если об этом узнает Леклер, скажите, что я слушал исключительно по служебной необходимости. Иначе он решит, что у меня появились интересы.

Доминик усмехнулся, но продолжать шутку не стал.

— Спрашивайте.

Де Марсан начал с того, когда священник впервые услышал поддельную фразу. Доминик немного подумал, вспоминая день, и рассказал о Жозефе Милене, торговце свечами с восточного рынка. Милен подошёл после службы четыре или пять дней назад и спросил прямо, действительно ли брат Доминик учит прихожан, что они вправе не повиноваться власти.

— Я сначала решил, что он что-то неправильно понял в одной из проповедей, — объяснил священник. — Потом выяснилось, что он вообще не слышал это здесь. Ему рассказал брат жены, тот вроде бы услышал в трактире. На следующий день пришли ещё двое с похожим вопросом, но у одного был рукописный лист, а другой слышал фразу на рынке. После этого стало ясно, что разбираться только с Миленом бессмысленно.

— Тексты совпадали?

— Нет. В листе речь шла о законе Божьем и власти. На рынке уже говорили о несправедливом приказе. Сегодня ваш знакомый у колонны добавил мерзость.

Грело посмотрел на него с удивлением.

— Вы слышали?

Доминик кивнул в сторону свода.

— Здесь не так много места, как кажется. Особенно когда люди спорят.

— Надо было строить церковь хуже. Для тайных разговоров удобнее.

Священник улыбнулся и взял со стола письмо, которое принесла одна из женщин, но читать не стал. Несколько мгновений он вертел его в руках, затем положил обратно.

Гаспар спросил о самом первом листке: были ли рядом с поддельной фразой настоящие слова Доминика. Ответ последовал не сразу. Священник вспомнил несколько мест почти дословно — кусок зимней проповеди, несколько выражений, которыми часто пользовался, и отрывок из речи после пожара на улице Ткачей.

— Тот разговор даже не был обычной службой, — добавил он. — Люди собрались здесь после пожара, мы обсуждали помощь семьям. Кто-то записывал и тогда.

— Значит, составитель либо часто вас слушал, либо получил чужие записи.

— Да. Причём записи неплохие. Там не просто несколько фраз, которые можно услышать от любого священника.

Де Марсан посмотрел в сторону нефа, где молодой студент всё ещё стоял у дверей и разговаривал с товарищем.

— Много у вас таких?

Доминик тоже посмотрел туда.

— Тех, кто пишет? Постоянно — несколько человек. Два молодых брата, студенты, некоторые прихожане. Есть вдова, которая уже много лет записывает понравившиеся места из проповедей. Она делает это не только со мной. Запрещать подобное я никогда не видел причины.

— Теперь видите?

Священник покачал головой.

— Теперь вижу опасность. Это не одно и то же.

Грело дождался продолжения, но Доминик только сложил руки на груди.

— Если начать запрещать людям записывать мои слова из-за того, что кто-то ими воспользовался, я прежде всего накажу тех, кто ничего не сделал. К тому же человеку, который хочет украсть текст, запрет не особенно помешает.

— Это уже больше похоже на вас.

— А до этого?

— До этого вы были подозрительно благоразумны.

Доминик тихо рассмеялся. Гаспар дал ему несколько секунд и затем спросил о том, насколько поддельная фраза расходится с его настоящими убеждениями. Ответ священника оказался подробнее, чем прежде.

— Я говорил, что человек отвечает за собственный грех, даже когда совершает его по приказу. Солдату нельзя приказать убить ребёнка и потом снять с себя ответственность словами «мне велели». Чиновнику нельзя приказать украсть и считать себя чистым только потому, что приказ подписан начальником. Но из этого не следует, что каждый сам решает, какие законы сегодня для него существуют. Между совестью и удобством слишком легко поставить знак равенства.

Грело вспомнил мастера в кожаном переднике.

— А люди уже ставят.

— Именно.

Доминик взял со стола ещё одну книгу и переставил её ближе к стене. По движению было видно, что тема беспокоит его больше, чем он хотел показать во время проповеди.

— Несколько дней назад меня спрашивали, говорил ли я эту фразу. Сегодня часть людей уже не интересует, говорил ли. Они обсуждают её как самостоятельную мысль, а моё имя осталось рядом просто потому, что с ним она впервые к ним пришла.

— И всё же вам это приносит пользу, — заметил Грело. — Сегодня в церкви людей заметно больше.

Священник не обиделся. Он посмотрел на пустеющие скамьи и согласился, что часть новых лиц действительно пришла из любопытства.

— Кто-то хотел услышать опасного проповедника, кто-то посмотреть, станут ли меня арестовывать. Один человек утром прямо спросил, будет ли сегодня королевская стража.

— Разочаровали?

— Кажется, да.

Гаспар опёрся ладонью на край стола.

— Тогда вопрос простой. Если история приводит новых людей, зачем от неё отказываться? Можно было промолчать, дождаться, пока все соберутся, а потом читать им свои настоящие проповеди.

Доминик посмотрел на него с лёгким недоумением.

— Потому что я этого не говорил.

Грело ждал ещё мгновение и, не услышав продолжения, хмыкнул.

— Слишком коротко.

— Могу придумать ответ подлиннее.

— Не надо. Чем длиннее объяснение, тем больше мест, где человек успевает соврать.

Доминик рассмеялся и положил руки на стол. После этого сам спросил, считают ли в Бельриве кого-то из его помощников причастным к подделке.

— В Бельриве много людей и ещё больше мнений. Леклер пока считает только факты.

— Тогда мои помощники ничем не отличаются от остальных, у кого были записи. Если понадобятся имена, я дам.

Де Марсан посмотрел на него чуть внимательнее.

— Без спора?

— А вы хотели спор?

— Я рассчитывал хотя бы на небольшое возмущение. Для порядка.

Доминик усмехнулся.

— Вы ещё не попросили список.

— Теперь уже поздно. Вы сами предложили.

— Тогда берите.

Грело покачал головой и забрал колпак со стола. Священник удивился, поэтому пришлось объяснить, что Леклер при необходимости всё равно установит людей, регулярно бывающих в Сен-Лазаре, а выходить из церкви с перечнем имён в руке Гаспар не собирается.

— Кто-нибудь увидит, — добавил он. — Через час будет известно, что королевский шут забрал список ваших сторонников. К вечеру сторонников превратят в заговорщиков, а завтра окажется, что половину уже посадили.

Доминик несколько секунд смотрел на него и согласно кивнул.

— Разумно.

— Не говорите этого при Матье. Он привык к другому и может испугаться.

К ним подошёл молодой брат и сообщил, что у двери ждёт женщина из приюта. Доминик попросил передать, что освободится через несколько минут, после чего снова повернулся к Грело.

Де Марсан уже собирался заканчивать разговор, но прежде спросил, зачем, по мнению самого Доминика, кому-то потребовалось использовать именно его имя. Священник не стал отвечать сразу. Он подошёл к узкому окну, за которым виднелась мокрая улица, и некоторое время смотрел на проходивших людей.

— Если цель была просто уничтожить мою репутацию, выбрали странный способ. Проще обвинить меня в украденных пожертвованиях, в деньгах от какого-нибудь дворянина или придумать женщину. Такие вещи понимают быстрее.

— Значит, вы считаете себя только инструментом.

— Я сказал не это. Возможно, кому-то действительно нужно ударить по мне. Но тогда он заодно заставляет людей обсуждать вещи гораздо шире моей скромной персоны.

Грело остановился рядом, но к окну не подошёл.

— Короля.

— В том числе. Ещё законы, церковь, городские права, провинции, налоги. Посмотрите, о чём спорил тот мастер: не обо мне. Он уже решал для себя, когда человек обязан повиноваться приказу.

Гаспар покрутил колпак в руке.

— Слишком много вариантов.

— Потому что у меня нет ответа, который вам понравится.

— Леклер такие ответы особенно не любит.

Доминик повернулся от окна.

— У вас с ним гораздо больше общего, чем вы признаёте.

— Никому больше этого не говорите. Мне ещё жить при дворе.

На этом разговор можно было заканчивать. Уже у боковой двери Грело попросил сообщить, если появится новая письменная версия или если кто-то снова начнёт приписывать Доминику слова, которых тот не узнаёт. Священник согласился, но задержал его перед выходом.

— Если найдёте человека, составившего первый текст, я хотел бы понять, зачем он это сделал.

— А я, по-вашему, хочу только фамилию?

— Фамилию иногда получить проще.

Грело посмотрел на него, потом коротко улыбнулся.

— Зато вы всё-таки умеете говорить неприятные вещи короче проповеди.

Доминик проводил его до двери и вернулся к ожидавшей женщине из приюта.

На улице потеплело. С крыш ещё капала вода, но между облаками уже появился свет, и торговцы снова начали выставлять товар ближе к дороге. До оставленной кареты было несколько кварталов, и Гаспар прошёл их пешком. На первой улице две женщины возле лавки обсуждали сегодняшнее выступление Доминика; одна уверяла, что он отказался лишь от прямого призыва против короля, но подтвердил право человека отвергать дурной приказ. Чуть дальше подмастерье рассказывал приятелю, будто священник поставил совесть выше любого закона. Де Марсан слышал оба разговора, но не вмешивался. Людей он запомнил скорее по привычке, чем в надежде получить от них что-нибудь полезное.

В Бельрив Грело вернулся после полудня. В коридорах было тепло и душно после сырой улицы, у окон распахнули створки, а возле лестниц слуги меняли вымокшие дорожки. Леклер оказался в своём кабинете, где на столе лежали журналы комнаты отправлений, несколько списков и принесённые за утро записки. Матье сравнивал две даты в разных книгах и поднял голову только после того, как дверь закрылась.

— Ну?

Гаспар положил колпак на свободный стул и подошёл к окну.

— Доминик отказался от фразы перед всей церковью. Спокойно, без попытки сделать из себя мученика. Я ему поверил.

Леклер отложил перо и спросил, как отреагировали остальные. Вместо общего ответа де Марсан рассказал о женщине из первых рядов, мастере возле колонны и его версии про мерзость, которую человек будто бы вправе не совершать по приказу. Когда дошёл до Пьера Лавиня, неизвестного племянника и трактира, который мог оказаться рынком, Матье остановил его коротким движением руки.

— Дальше можешь не тратить время. У моих людей то же самое.

Он достал из стопки несколько записок. В одной сохранялась почти исходная формулировка о законе Божьем, во второй уже говорилось о несправедливом распоряжении, в третьей — о праве человека следовать совести вопреки чужой воле.

Гаспар прочитал их по очереди и положил обратно.

— Скоро останется только фамилия Доминика.

— В некоторых разговорах уже остаётся только она. Люди помнят, что он «что-то сказал против власти», но не могут повторить что именно.

— Полезно.

Леклер посмотрел на него без улыбки.

— Очень.

Гаспар сел, вытянув ноги, и рассказал о настоящих фрагментах проповедей вокруг вставки. Доминик узнавал куски зимней службы, речь после пожара, собственные привычные выражения. Составитель либо неоднократно бывал в Сен-Лазаре, либо получил достаточно подробные записи.

Матье выслушал и достал из другой папки лист.

— После Корбе я уже велел посмотреть, кто записывает Доминика регулярно. Семь человек делают это постоянно: два молодых священника, три студента, вдова торговца и бывший школьный учитель. Ещё несколько появляются время от времени.

Гаспар взял список, быстро просмотрел фамилии и вернул.

— Нашёл что-нибудь?

— Пока только обычную человеческую жизнь. У одного студента долг, учитель пьёт, вдова много лет ссорится с соседкой из-за стены между домами. Один из молодых братьев помогает родственнику искать место в канцелярии. Ничего, ради чего я стал бы таскать их сюда.

— Доминик сам предложил назвать своих людей.

— Ты взял имена?

— Нет. Не хотел выходить из Сен-Лазара со списком в руке. Там сегодня слишком много людей, которые пришли именно посмотреть, что двор станет делать со священником.

Леклер слегка кивнул.

— Правильно.

Гаспар сразу повернул к нему голову.

— Ещё раз.

— Нет.

— Надо было привести свидетеля.

Матье убрал лист обратно и позволил себе едва заметную усмешку. Потом лицо снова стало серьёзным.

— После сегодняшнего выступления разговоров может стать больше. Те, кто ничего не слышал, начнут спрашивать, что именно он опровергал.

— Уже начали. От Сен-Лазара до кареты мне успели пересказать две новые версии.

Леклер задумчиво постучал пальцем по закрытому журналу.

— Есть мысль дать короткое сообщение от двора. Без обвинений и без защиты Доминика. Просто объявить, что подтверждений таким словам нет.

Гаспар посмотрел на него.

— И напечатать?

— Возможно.

— Тогда надо сделать шрифт побольше. Особенно для тех, кто пока вообще не знает о фразе.

— Поэтому я сказал «есть мысль», а не «прикажу печатать».

— Иногда ты говоришь почти как Морне.

— А ты иногда почти понимаешь разницу между обсуждением и приказом.

Их вызвали к королю раньше, чем спор успел продолжиться. Анри работал в небольшом кабинете возле западной галереи. На столе лежали бумаги по ремонту моста у Вержи, несколько писем из западных провинций и ведомость жалованья; на полях одной страницы он успел поставить столько пометок, что секретарю предстояло переписать её почти заново. Открытое окно впускало влажный воздух, от которого светло-русые волосы короля казались темнее.

Анри отложил письмо, когда они вошли.

— Доминик выступил?

Леклер кратко изложил главное: фразу священник отверг, своих настоящих рассуждений о власти и ответственности не отрёкся, никаких призывов к насилию не признал. Король выслушал и посмотрел на Гаспара.

— Ты был там. Как приняли?

Де Марсан взял со стола одну из записок Матье и покрутил между пальцами.

— По-разному. Одни поверили. Другие решили, что он испугался. А некоторым уже всё равно, говорил Доминик или нет. Они успели переделать фразу под себя и теперь спорят уже о собственной версии.

Леклер положил перед королём три записи, собранные его людьми. Анри прочитал первую, затем вторую и задержался на третьей.

— Здесь вообще нет ничего про закон Божий.

— Уже нет, — ответил Матье. — Смысл меняется при каждом пересказе.

Король вернул листы и спросил, что Леклер предлагает делать дальше. Тот рассказал о проверке людей, записывавших проповеди, и только после этого упомянул возможность официального опровержения. Анри не перебивал, но по лицу было видно, что идея ему не нравится.

— Сколько жителей столицы сейчас ничего об этом не слышали?

— Большинство, — признал Матье.

— Тогда половина из тех, кто прочтёт наше сообщение, первым делом захочет узнать, что именно двор счёл нужным опровергать.

Леклер согласно кивнул.

— Это главный довод против.

— И достаточный. Доминик сказал своё. Мы не станем печатать рядом королевскую печать только для того, чтобы сделать чужую фразу важнее, чем она есть.

Гаспар отложил записку.

— Значит, на этот раз канцелярию оставим без работы.

Анри посмотрел на заваленный бумагами стол.

— Если хочешь сообщить им эту радостную новость, выбери человека, который бегает быстрее тебя.

— Я шут, Анри. Бегают обычно от меня.

Король усмехнулся, но почти сразу снова повернулся к Леклеру. Он отдельно велел не предпринимать открытых действий против Сен-Лазара без оснований и не тащить Доминика на допрос только ради того, чтобы двор мог показать деятельность. Матье ответил, что такой необходимости пока нет: люди священника проверяются вместе с остальными возможными источниками записей, и ни один из них пока не выделяется.

Анри провёл пальцем по краю одной из записок.

— А первый текст?

— Его продолжаем искать, — сказал Леклер. — Корбе дал нам время заказа и общие сведения о заказчике. Есть печатный лист, есть бумага, есть ранние рукописные копии. В этих местах ещё можно искать конкретного человека.

Гаспар добавил, что Доминик подтвердил качество исходной подборки: случайный слушатель вряд ли собрал бы такие фрагменты по памяти после одной службы.

— Вот этим и занимайтесь, — решил Анри. — И не пытайтесь объяснить одним заговором всё, что вам не нравится в городе. У нас хватает недовольных людей без чьей-либо помощи.

Гаспар посмотрел на Леклера.

— Я давно ему это объясняю.

— Ты в основном объясняешь, когда хочешь уйти обедать, — заметил Матье.

— Хорошие мысли не становятся хуже от правильного времени.

Анри взял следующее письмо и уже разворачивал его, когда Гаспар потянулся за колпаком.

— Всё?

Король поднял глаза.

— Ты ждал чего-то ещё?

— Надеялся на приглашение к столу.

— Через час.

— Значит, расследование официально закончено до обеда.

— Гаспар.

Де Марсан поднял обе руки.

— Уже ухожу.

Из кабинета они вышли вместе. В западной галерее пришлось пропустить двух писарей, которые несли между собой тяжёлый ящик с книгами. Леклер подождал, пока те скроются за поворотом, и сообщил, что проверка комнаты отправлений по делу Вийе за утро тоже не дала ничего нового. Служащий, пользовавшийся второй печатью после одиннадцати, работал там семь лет, долгов не имел, внезапных покупок после смерти Вийе не делал; ещё троих продолжали проверять.

— То есть никто не признался, не сбежал и не купил дом на украденные деньги, — подвёл итог Гаспар. — Удивительно бессодержательное утро.

— Я могу приказать одному из людей сбежать, если тебе станет легче.

— Не надо. Ты выберешь слишком медленного.

На лестнице они разошлись. Матье вернулся к своим журналам, а Гаспар спустился во внутренний двор и почти сразу почувствовал запах жареного мяса из кухни. После нескольких часов в Сен-Лазаре мысль о еде оказалась убедительнее желания немедленно перечитывать заметки о Доминике.

У кухонной двери он столкнулся с помощником повара, который нёс противень и, увидев Грело, сразу развернул его в сторону стены.

— Нет, господин Грело.

Гаспар остановился.

— Я ещё ничего не сказал.

— Потому и отвечаю заранее.

— Это разумно, но оскорбительно. Что там?

Помощник прижал противень к себе.

— Пироги для вечернего стола.

Грело попытался заглянуть ему через плечо.

— До вечера они успеют остыть.

— Их разогреют.

— Дважды греть мясо вредно.

— Кому?

— Мне. Я буду переживать.

Помощник повара не уступил, зато через несколько минут из кухни всё-таки вынесли кусок вчерашнего пирога, хлеб и кружку разбавленного вина. Гаспар принял добычу без дальнейших претензий и направился к своим комнатам, пока кто-нибудь не решил, что королевскому шуту для полного счастья не хватает ещё одного разговора о листках.