Утром Бельрив просыпался медленнее города. Внутри дворца ещё открывали ставни, меняли воду в умывальниках и несли первые подносы в покои, когда за стенами уже гремели телеги, перекликались торговцы и начинались споры, которым не требовалось разрешение короля. Гаспар стоял перед открытым сундуком в своей комнате и выбирал одежду, способную сделать его на несколько часов человеком, которого никто не станет рассматривать дважды.
Придворный камзол и колпак Грело остались лежать на кровати. Вместо них де Марсан надел простой коричневый дублет, уже не новый, но достаточно хороший, чтобы в нём не приняли за слугу или наёмника, поверх набросил серый плащ. Шпагу оставил на привычном месте: мужчина его возраста, державшийся как дворянин и при этом ходивший по столице без оружия, в некоторых кварталах привлёк бы больше внимания, чем придворный костюм.
Гаспар как раз застёгивал перевязь, когда дверь открылась без стука.
— Колпак забыл, — заметил Анри, остановившись на пороге и кивнув на кровать.
Де Марсан посмотрел туда же, затем подтянул ремень шпаги.
— Сегодня от него больше вреда, чем пользы. Если люди увидят Грело, половина сразу вспомнит, как сильно любит короля, а вторая начнёт говорить громче специально для него.
Анри вошёл в комнату и окинул друга взглядом от потёртых сапог до неброской шляпы.
— А в таком виде ты рассчитываешь исчезнуть?
— В таком виде я просто небогатый дворянин, которому нечем заняться с утра, — ответил Гаспар, убирая кошель под плащ.
— Очень убедительно, — заметил король.
— Если кто-нибудь узнает, что ты пришёл сюда исключительно ради этой шутки, уважение к короне сильно пострадает.
Анри усмехнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Я пришёл убедиться, что ты понял поручение. Мне не нужны имена всех, кто ругает меня в трактире, и тем более не нужны аресты.
— Жаль, — отозвался Гаспар, надевая шляпу. — Я уже собирался привести тебе человек сорок к обеду.
— Гаспар.
— Понял.
Анри опёрся плечом о дверной косяк.
— Послушай, о чём говорят без нас. Валон, молитвенные дома, Сен-Жер, листок. Если услышишь что-нибудь серьёзное — запомни. Но не превращай каждого недовольного сапожника в заговорщика только потому, что тебе хочется найти конец нитки.
Гаспар поправил плащ и посмотрел на короля.
— Ты очень плохо обо мне думаешь.
— Я достаточно давно тебя знаю, — спокойно ответил Анри.
— Это ещё хуже.
Король улыбнулся и уже собирался выйти, но у двери остановился.
— И ещё одно.
Гаспар вздохнул заранее.
— Началось.
Анри посмотрел на него с невинным выражением лица.
— Не начинай драку.
Де Марсан медленно поднял глаза к потолку.
— Ты умудряешься испортить мне день ещё до завтрака.
— Зато теперь у тебя есть цель его исправить, — ответил Анри и вышел в коридор.
Через четверть часа Гаспар покинул Бельрив через западные ворота.
Столица начиналась почти сразу за дворцовыми стенами и довольно быстро переставала быть похожей на тот город, который видели из окон королевских покоев. Фасады возле Бельрива ещё держали приличный вид, мостовую здесь подметали, а торговцев заставляли не выставлять товар поперёк прохода. Дальше улицы становились уже, вывески висели ниже, а запахи смешивались без всякого порядка: горячий хлеб, навоз, мокрая шерсть, дешёвое вино, лук и дым угольных жаровен.
Гаспар не пошёл по прямой дороге к большой рыночной площади. Он сделал крюк через квартал кожевников, задержался возле лавки, где пожилой мастер торговался за дубильную кору, потом купил у женщины с корзиной горячую лепёшку и только после этого вышел к рынку.
Там Валон уже успел превратиться в совершенно другой город.
— Двадцать убитых, говорю тебе, — уверял рыжебородый торговец соседа, продолжая раскладывать на прилавке связки лука. — И ещё церковь подожгли.
— Не церковь, а молитвенный дом, — поправил его стоявший напротив человек и потрогал одну из луковиц.
Рыжий махнул рукой.
— Какая разница?
— Большая, если собираешься рассказывать.
— Брат моей жены говорил с человеком из Валона, — упрямо продолжил торговец.
Гаспар остановился возле соседней бочки с солёной рыбой и сделал вид, что выбирает товар.
— Сам человек двадцать трупов видел? — спросил он, не поворачивая головы.
Рыжий недоверчиво посмотрел на незнакомца.
— А тебе зачем?
— Хочу понять, сколько их станет к вечеру, — ответил Гаспар, разглядывая рыбу.
Сосед торговца рассмеялся.
Рыжий нахмурился и сложил руки на груди.
— Я говорю, что слышал.
— Это я понял. А человек из Валона сам там был?
Торговец замялся.
— Не знаю.
Гаспар наконец повернулся к нему.
— А брат вашей жены?
— Он здесь, в столице.
— Тогда источник почти безупречный, — серьёзно заключил де Марсан.
Сосед снова рассмеялся, а рыжий буркнул что-то себе под нос и занялся товаром.
Через полчаса Гаспар услышал уже четыре разные версии произошедшего. В одной король якобы приказал закрыть все молитвенные дома в западных городах. В другой, наоборот, собирался поставить возле каждого королевский гарнизон. По третьей в Валон уже отправили две сотни солдат. Четвёртая начиналась с того, что кардинал Сен-Жер лично потребовал отмены королевского указа, а заканчивалась утверждением, будто кардинала теперь вообще не пускают в Бельрив.
Возле мясной лавки двое покупателей как раз обсуждали последнюю версию.
— Сен-Жера вчера видели у дворца, — сказал один из них, принимая завёрнутый кусок мяса.
— Это было до ссоры, — возразил второй.
— Кто тебе сказал?
— Жиль.
Первый нахмурился.
— Какой Жиль?
— С мельницы.
— Он когда-нибудь вообще был в Бельриве?
Собеседник раздражённо махнул рукой.
— Причём здесь это?
Гаспар отвернулся, чтобы не рассмеяться.
Хозяин лавки, крупный мужчина в заляпанном фартуке, заметил его выражение.
— Смешно? — спросил мясник, одним ударом разделяя тушу.
— Немного, — признался де Марсан.
Мужчина положил мясо на весы.
— А мне не очень. Если опять перекроют западную дорогу, через три дня мне здесь продавать будет нечего.
Гаспар опёрся ладонью о край прилавка.
— А молитвенные дома вас не беспокоят?
Мясник посмотрел на него так, словно вопрос показался ему странным.
— Пусть хоть вверх ногами молятся, если мои телеги пропускают.
Стоявшая рядом женщина недовольно покачала головой.
— Легко тебе говорить. Подрастут дети, начнут слушать всяких проповедников — тогда вспомнишь.
— Мои дети слушают только тогда, когда речь идёт о еде, — буркнул мясник, заворачивая покупку.
— А потом удивляешься, что молодёжь ничего не уважает.
Хозяин лавки усмехнулся.
— Моя молодёжь уважает ремень.
Гаспар отошёл прежде, чем разговор окончательно перешёл на достоинства разных способов воспитания.
К полудню стало ясно первое: столица не собиралась восставать из-за Валона. Большинство людей вообще волновало не столько то, кому и где позволено молиться, сколько последствия очередного беспорядка. Торговцы боялись перекрытых дорог, мастера — роста цен и задержки сырья, люди победнее — того, что любое столкновение снова ударит по хлебу и дровам. О вере дольше всего спорили обычно те, кому не приходилось одновременно следить за собственной лавкой.
У небольшой винной лавки Гаспар услышал разговор, ради которого задержался.
Под навесом сидели четверо мужчин. Один, судя по рукам и кожаному фартуку, был сапожником, второй выглядел мелким торговцем, третий явно когда-то служил: старый шрам тянул левую сторону лица, а плащ он носил так, чтобы не мешать руке быстро добраться до оружия.
— Сегодня один дом, завтра десять, — говорил сапожник, постукивая пальцами по деревянной кружке. — Потом захотят свои церкви на каждой улице.
Торговец лениво откинулся на стену.
— У тебя на улице две таверны. Вот от них я бы избавился первым.
— Таверны хотя бы не объясняют моим детям, что наши священники неправы.
Старый солдат отпил вина и поставил кружку.
— А твой священник объясняет им, что неправы их.
Сапожник повернулся к нему.
— И что?
— Ничего, — спокойно ответил ветеран. — Просто пытаюсь понять, почему один разговор считается страшнее другого.
Гаспар заказал вина и занял соседний стол.
— Потому что король им позволяет, — продолжил сапожник, не замечая нового слушателя. — Раньше хотя бы было понятно, как положено.
Ветеран провёл пальцем по краю кружки.
— Раньше было понятно, кого резать?
За столом стало тише.
— Я этого не говорил, — раздражённо ответил сапожник.
Старик посмотрел на него своим перекошенным шрамом лицом.
— А я видел. Три дня видел, как люди выясняли, кто правильнее молится. На третий день уже никто не помнил, с чего всё началось. Домов сгорело больше, чем осталось священников с обеих сторон.
Торговец усмехнулся.
— Значит, тебе де Валье нравится?
Ветеран повёл плечом.
— Мне много чего в нём не нравится.
— Например? — спросил сапожник.
— Налоги.
Все четверо засмеялись.
Сапожник, однако, не отступил.
— А ещё?
Старый солдат немного подумал, прежде чем ответить.
— Он хотя бы иногда понимает, когда пора остановиться. Большинство государей знают, как начать войну. Этот иногда знает, когда её пора закончить.
Гаспар поднял глаза от кружки. Реплика неприятно точно задела старое воспоминание, но де Марсан не позволил себе задержаться на нём.
— А если мир покупают слишком дорого? — спросил сапожник, придвигаясь к столу.
Ветеран посмотрел на него.
— Тогда скажи мне, сколько стоит дешёвый.
Спор продолжился, но Гаспар допил вино и ушёл. Этого разговора ему уже хватало.
В следующем трактире было значительно шумнее. Здесь говорили о ценах на зерно, играли в кости, спорили из-за карточного долга. Гаспар собирался выпить и идти дальше, когда с одного из столов донеслось знакомое имя.
— Да этот Грело вообще всё может, — рассказывал молодой человек в кожаном фартуке. — Мне говорили, вчера он епископа ослом назвал прямо при короле.
Его толстый приятель недоверчиво фыркнул.
— Если бы назвал, его бы давно высекли.
— Его? — Молодой человек рассмеялся. — Да ему всё сходит.
Третий собеседник, сидевший к Гаспару спиной, покрутил кружку.
— Значит, королю он зачем-то нужен.
Де Марсан взял своё вино и задержался у стойки.
— Для чего? — спросил толстый.
— Кто его знает. Может, смешной.
Молодой человек в фартуке громко рассмеялся.
— Смешной? Пьяница и наглец. Мой двоюродный брат его видел.
Гаспар обернулся.
— Разговаривал с ним?
Все трое посмотрели на незнакомца.
— Кто? — не понял молодой.
— Ваш двоюродный брат. С Грело разговаривал?
Парень покачал головой.
— Нет.
— Тогда откуда знает, что тот пьяница?
Молодой человек ответил так уверенно, будто предъявлял доказательство в суде:
— Видел, как он пил.
Гаспар посмотрел в собственную кружку.
— Неопровержимо.
Толстый парень расхохотался.
— А ты что, шута защищаешь? — нахмурился обладатель двоюродного брата.
Де Марсан сел на свободный край лавки.
— Ни в коем случае. По вашему описанию совершенно отвратительный человек.
— Вот именно, — удовлетворённо ответил молодой.
Третий собеседник прищурился.
— Я слышал другое. Говорят, он при дворе всё слышит.
Толстый повернулся к нему.
— Шут?
— А почему нет? — Мужчина пожал плечами. — При нём люди могут сказать то, чего при министре не скажут.
Гаспар отпил вина.
— Неплохая мысль.
— Не моя, — ответил собеседник. — Кто-то говорил.
— Кто?
Мужчина задумался и через секунду покачал головой.
— Не помню.
Гаспар усмехнулся.
Слух о настоящем назначении Грело уже существовал — пока как одна версия среди десятков, без имён и доказательств. Но существовал. Это стоило помнить.
Разговор между тем пошёл дальше. О королевском шуте знали удивительно много и почти всё неправильно. Кто-то уверял, что он сын бродячего актёра. Другой слышал, будто Анри подобрал его пьяным в одном из южных городов. Третий объявил, что когда-то Грело был богат, но проиграл всё состояние в карты.
Последняя история де Марсану даже понравилась.
Через некоторое время молодой человек в фартуке снова заговорил о короле.
— Всё равно де Валье заигрывается. Сегодня уступил одним, завтра другим. Так и королевство растеряет.
Толстый приятель повернулся к нему.
— А что ему делать?
— Определиться.
Гаспар поставил кружку на стол.
— С чем?
Парень посмотрел на него.
— С верой.
— Допустим, определился, — сказал де Марсан. — А половина страны решила, что неправильно. Дальше?
Молодой человек пожал плечом.
— Заставить.
— Половину страны?
Тот замялся.
— Король для этого и король.
Гаспар несколько секунд смотрел на него, потом усмехнулся без веселья.
— Прекрасная работа. Особенно если делать её чужими руками.
Парень нахмурился, но в этот момент за соседним столом кто-то выбросил неудачную кость и громко выругался. Спор растворился в общем шуме, а Гаспар решил, что услышал достаточно.
Ближе к полудню улицы стали теснее. Де Марсан пересёк университетский квартал, прошёл мимо двух церквей и возле одной из них услышал фразу, заставившую его замедлить шаг.
— Земной закон не выше закона Божьего, — говорил молодой студент приятелю.
Тот нахмурился.
— Это Сен-Жер сказал?
— Кажется, он.
Гаспар прошёл мимо, но фразу запомнил.
Через десять минут почти ту же мысль повторил торговец книгами, только уже без всякой ссылки на кардинала. Отдельные строки из напечатанного листка начинали жить своей жизнью. Их сокращали, смешивали с настоящими словами Сен-Жера и передавали дальше, уже не помня, кто сказал их первым.
Это беспокоило Гаспара больше самой бумаги.
Возле обители Святого Лазаря собралась толпа. Сначала де Марсан решил, что произошла очередная драка: люди стояли тесно, несколько человек забрались на низкую стену, чтобы видеть поверх голов. Но площадь была неожиданно тихой.
На ступенях обители стоял человек в простой тёмной рясе. Лет сорока, может немного старше, худощавый, с короткими тёмными волосами и лицом, которое трудно было назвать красивым, но легко запомнить. Он не кричал, однако голос уверенно проходил через всю площадь.
— Доминик сегодня раньше начал, — негромко заметил пожилой мужчина рядом с Гаспаром.
Де Марсан повернул голову.
Имя он слышал вчера от Леклера: брат Доминик из обители Святого Лазаря, проповедник значительно резче Сен-Жера и особенно популярный среди молодых ревнителей.
Гаспар остался.
Доминик говорил о Валоне, но совсем не так, как можно было ожидать от человека с подобной репутацией.
— Если человек бросает камень в соседа и говорит, что делает это ради Бога, он лжёт как минимум одному из них, — сказал священник, медленно оглядывая слушателей. — Возможно, обоим.
По толпе прошёл негромкий шум, но Доминик продолжил, не дожидаясь реакции:
— Вера, которую требуется защищать разбитым окном, стоит немного. Так же мало стоит молитва человека, который выходит из храма и проходит мимо голодного ребёнка, потому что слишком занят собственной праведностью.
В первых рядах кто-то опустил взгляд.
Гаспар скрестил руки на груди.
Пока всё это вполне мог бы сказать Сен-Жер. Дальше стало интереснее.
— Государю дано право хранить мир, — продолжил Доминик. — Закон нужен, потому что без закона сильный очень быстро решает, будто его сила и есть правда. Но король может требовать подчинения закону и не может приказать человеку считать истиной то, что тот в собственной совести считает ложью.
Несколько слушателей одобрительно заговорили.
Доминик поднял ладонь.
— И прежде чем кто-нибудь решит, будто я только что дал ему удобное оправдание неповиновению, пусть сначала спросит себя: действительно ли он защищает совесть или просто не любит приказ. Человек удивительно легко объявляет Божьей волей то, что удачно совпало с его собственным гневом.
Гаспар прищурился.
Доминик подходил к границе дозволенного, но каждый раз останавливался прежде, чем слова можно было принять за прямой призыв к неповиновению.
Проповедь продолжалась ещё около двадцати минут. Священник почти не пользовался длинными богословскими рассуждениями и говорил примерами, которые были понятны людям на площади. Он рассказал о богатом купце, подарившем церкви серебряный подсвечник и в ту же неделю выгнавшем больного работника, затем о бедной женщине, которая не могла назвать половину церковных праздников, зато каждую неделю делилась хлебом с соседскими детьми.
Люди его понимали. И верили ему. Среди слушателей Гаспар заметил Огюста де Брея. Виконт стоял ближе к краю толпы в знакомом тёмно-синем камзоле, внимательно слушал и ни с кем не переговаривался. Когда проповедь закончилась, он тоже не попытался первым пробиться к Доминику.
Гаспар не стал следить за ним. Леклер уже проверил де Брея, а одного посещения проповеди для нового подозрения было недостаточно.
После службы большая часть толпы разошлась, однако человек двадцать остались возле ступеней. Доминик спустился к ним и начал отвечать на вопросы. Один человек спрашивал о Валоне, другой — о церковном споре, пожилая женщина держала священника за рукав и что-то рассказывала о сыне.
Молодой мужчина в простой серой одежде заговорил громче остальных:
— Брат Доминик, если король принимает греховный указ, обязан ли христианин ему подчиняться?
Разговоры вокруг сразу стихли.
Доминик внимательно посмотрел на спрашивающего.
— А вы уверены, что умеете безошибочно отличить греховный указ от того, который вам просто не нравится?
Юноша растерялся.
— Я спрашиваю в общем.
Священник слегка улыбнулся.
— В общем люди ошибаются значительно реже, чем на практике. Сначала убедитесь, что не перепутали собственное раздражение с Божьей волей. А потом уже решайте, какое неповиновение готовы оплатить сами.
Гаспар не удержался и усмехнулся.
Доминик услышал.
— Что-то смешное, господин? — спросил он, повернувшись в его сторону.
Несколько слушателей тоже обернулись. Гаспар вышел на шаг вперёд.
— Скорее неожиданное.
— Что именно? — поинтересовался священник.
— Я рассчитывал на короткий ответ.
Доминик оглядел его неброскую одежду, задержал взгляд на лице и спокойно ответил:
— Тогда вы выбрали не того проповедника.
Гаспар улыбнулся.
— Значит, короткого ответа нет?
— Коротких ответов много, — сказал Доминик. — Почти все опасны.
— А кто решает, где заканчивается ошибка короля и начинается грех? — спросил де Марсан, уже без улыбки.
Доминик несколько мгновений смотрел на него.
— Вы хотите ответ, которым потом можно будет пользоваться, не задавая больше вопросов?
— Было бы удобно.
Священник покачал головой.
— Тогда такого ответа у меня нет.
Гаспар хмыкнул.
— Плохой способ удерживать слушателей.
— Зато хороший способ не делать из них дураков, — ответил Доминик.
Кто-то рядом засмеялся.
Гаспар тоже чуть улыбнулся.
— С этим трудно спорить.
— Не обязательно спорить со всем, что слышите, — заметил священник.
— Тогда мне станет скучно.
Доминик развёл руками.
— Это уже не вопрос богословия.
Пожилая женщина снова потянула его за рукав, и разговор закончился естественно. Гаспар отошёл немного в сторону, но уходить пока не стал.
Возле боковой стены обители стоял длинный стол. Два молодых послушника раздавали хлеб и густую похлёбку. Через несколько минут Доминик подошёл туда сам, помог пожилому мужчине сесть, затем долго разговаривал с женщиной, у которой заболел ребёнок. Он подозвал одного из послушников, велел найти лекаря и передал ему несколько монет.
Гаспар остановил человека, собиравшего пустые миски.
— Он всегда этим занимается? — спросил де Марсан, кивнув в сторону Доминика.
Мужчина проследил за его взглядом.
— Чем именно?
— Хлеб, лекарства, помощь людям.
Собеседник пожал плечами.
— Почти каждый день. Зимой больше.
— Деньги обители?
— Иногда. — Мужчина усмехнулся. — Иногда свои. Иногда вытрясет из тех, кто приходит слушать проповедь и забывает, что милостыня тоже существует.
Гаспар снова посмотрел на священника.
— Ясно.
— Вы раньше его не слышали? — спросил мужчина.
— Нет.
— Приходите ещё.
Де Марсан поправил плащ.
— Возможно.
Он ушёл с площади без особого желания возвращаться и без всякого основания объявлять Доминика опасным человеком. Это раздражало чуть больше, чем если бы проповедник оказался обычным крикуном.
До вечера Гаспар ещё долго ходил по городу. В одном квартале он услышал, что Анри продался сторонникам новой веры. Через две улицы женщина у колодца ругала короля за то, что тот слишком много уступает старой церкви. Возле ремесленных мастерских несколько человек вообще не знали, что произошло в Валоне, но почему-то были уверены, что из-за этого снова повысят налоги.
Чем больше Гаспар слушал, тем меньше получалось сложить услышанное в одну аккуратную картину.
Пожалуй, это и было самым полезным итогом дня.
В Бельрив он вернулся уже после заката. В Бельрив он вернулся уже после заката. Сначала поднялся к себе переодеться, затем отправился к королю. Через несколько минут двор снова видел того человека, которого привык видеть рядом с королём.
Анри ждал в малом кабинете. Леклер тоже оказался там и просматривал бумаги возле окна. Когда дверь открылась, король поднял голову.
— Ну? — спросил он.
Гаспар бросил колпак на свободное кресло и сел напротив.
— У тебя нет одной столицы.
Анри приподнял бровь.
— Уже не нравится начало.
— У тебя их примерно двадцать, — продолжил Грело, вытягивая ноги. — И каждая уверена, что говорит от имени остальных.
Леклер отложил бумагу и повернулся к нему.
— Конкретнее.
Гаспар кивнул.
— Торговцы боятся, что перекроют дороги. Ремесленники спорят о молитвенных домах ровно до того момента, пока не вспоминают о цене хлеба. Возле церквей обсуждают Сен-Жера, хотя половина людей его вообще не слышала. А один торговец уверен, что в Валоне двадцать убитых.
Анри нахмурился.
— Двадцать?
— К завтрашнему утру будет сорок, — ответил Гаспар.
Король откинулся на спинку кресла.
— Полезное исследование.
— Восстания завтра не будет, — продолжил де Марсан уже серьёзнее. — Большинство просто хочет, чтобы люди перестали бить друг друга и не мешали работать. Но вера становится удобным объяснением любой обиды на власть. Налог высокий — король забыл Бога. Чиновник хам — король окружил себя негодяями. Открыл молитвенный дом — предал церковь. Закрыл бы — другая половина сказала бы, что предал собственный указ.
Анри коротко усмехнулся.
— Хорошо знать, что выбор у меня всё-таки есть.
Гаспар кивнул, но улыбка быстро исчезла.
— Есть ещё кое-что. Листок живёт.
Леклер сразу перестал листать бумаги.
— Где? — спросил он.
— Уже не на бумаге. В разговорах. Я дважды слышал мысль о том, что земной закон не выше Божьего. Один человек был уверен, что это слова Сен-Жера. Второй вообще не знал, откуда взял.
Матье нахмурился.
— Значит, текст начали пересказывать.
— И менять, — добавил Гаспар. — Через неделю автор может сам не узнать половину собственных фраз.
Анри постучал пальцами по столу.
— Это хуже листка.
— Бумагу можно изъять, — заметил Леклер. — Разговор — нет.
Гаспар посмотрел на него.
— Ещё я сегодня слышал Доминика.
Матье поднял глаза.
— Специально искал?
— Нет. Проходил мимо Святого Лазаря и увидел толпу.
— И что? — спросил Леклер, уже явно заинтересовавшись.
Гаспар помедлил.
— Хорош.
Матье нахмурился ещё сильнее.
— Хорош?
— Если бы оказался идиотом, мне было бы спокойнее, — пояснил де Марсан.
Анри слегка улыбнулся.
— Что он говорил обо мне?
— Почти ничего. Говорил о Валоне. Осудил тех, кто кидает камни во имя Бога. Сказал, что король вправе требовать соблюдения закона, но не вправе приказывать человеку, что считать истиной.
Леклер положил руки на стол.
— Призывал не подчиняться?
— Нет. — Гаспар покачал головой. — Скорее наоборот. Один парень спросил его прямо о греховном указе. Доминик ответил, что сначала неплохо бы убедиться, не перепутал ли человек Божью волю с собственным раздражением.
— Тогда что тебя беспокоит? — спросил Матье.
Гаспар пожал плечом.
— Пока ничего.
Леклер несколько секунд смотрел на него.
— Но?
— Ему верят, — ответил Гаспар. — И он хорошо понимает, как говорить с людьми так, чтобы ему верили.
Анри слегка откинулся назад.
— Людям иногда полезно верить священнику.
— Иногда, — согласился Гаспар.
Матье вспомнил ещё одну деталь.
— Де Брей был там?
— Был, — ответил де Марсан. — Стоял среди остальных, слушал. После проповеди к Доминику не подходил, по крайней мере пока я оставался на площади.
Леклер коротко кивнул.
— Значит, ничего нового.
— Именно.
Матье взял перо и записал несколько мест, где Гаспар слышал пересказы напечатанного текста. Анри уточнил, что говорили ремесленники и ветераны, потом вдруг посмотрел на Грело с подозрительно весёлым выражением лица.
— А о тебе что говорят?
Гаспар сразу помрачнел.
— Это не имело отношения к поручению.
— Теперь имеет, — ответил король.
Леклер усмехнулся и удобнее устроился у стола.
— Мне тоже интересно.
Гаспар посмотрел сначала на одного, затем на другого.
— Я пьяница, наглец, сын бродячего актёра, разорившийся дворянин и человек, которого Анри подобрал неизвестно где.
Леклер тихо рассмеялся.
Король выглядел откровенно довольным.
— Хоть что-нибудь оказалось правдой?
— Один человек сказал, что я проиграл состояние в карты, — ответил Гаспар.
Анри кивнул.
— Уже близко.
— Я тоже решил не спорить.
Король всё ещё улыбался.
— Значит, образ работает.
Гаспар не ответил сразу.
— Пока да. Но один человек предположил, что ты держишь меня рядом именно потому, что при шуте люди говорят лишнее.
Улыбка Анри стала заметно слабее.
Леклер сразу отложил перо.
— Кто?
— Обычный посетитель трактира. Имени не спрашивал, — ответил Гаспар. — Он не утверждал, что знает. Просто высказал версию.
Матье задумался.
— Кто-нибудь поддержал?
— Нет. Через минуту они уже обсуждали, что я сын актёра.
Анри провёл пальцем по краю стола.
— Пока ничего не меняем.
Гаспар кивнул.
— Согласен. Если начать прятаться после первого слуха, он станет убедительнее.
— Рад, что позволил мне оставить собственного шута, — заметил Анри.
Гаспар поднялся.
— Сегодня я особенно великодушен.
Когда разговор закончился, было уже поздно. Де Марсан направился к себе, но возле крыла канцелярии заметил полоску света под дверью одной из комнат. Остальные помещения почти погасли.
Он остановился и заглянул внутрь.
Морне всё ещё сидел за столом.
Первый министр снял верхний камзол и остался в тёмном жилете. Перед ним лежали два списка, несколько писем из Валона и окончательный текст полномочий королевского комиссара. Один подсвечник почти догорел.
Гаспар постучал костяшками пальцев по косяку.
— Вы всё ещё здесь? — спросил он.
Морне не поднял головы.
— Судя по всему, — ответил первый министр, продолжая сверять строки.
Гаспар вошёл.
— У вас ведь есть секретари.
— Есть.
— Тогда почему вы делаете их работу?
Морне перечеркнул одну фамилию, сравнил её с другим листом и только потом посмотрел на гостя.
— Я делаю свою.
Гаспар указал на списки.
— Сверять имена арестованных — ваша работа?
— Сегодня да.
— Для этого действительно существуют секретари, — заметил де Марсан и придвинулся к столу.
Морне отложил перо.
— Завтра секретарь перепутает две фамилии. Один человек проведёт лишнюю неделю под стражей. Секретарь плохо поспит ночь, возможно две. А подпись под распоряжением останется моей.
Гаспар некоторое время молча смотрел на него.
— Вы всё перепроверяете лично?
— Нет, — ответил Морне и снова взял перо.
— Тогда что?
Первый министр провёл пальцем по следующей строке.
— То, за что потом будут ненавидеть короля.
Гаспар усмехнулся и придвинул свободный стул.
— А остальное можно делать плохо?
Морне даже не поднял головы.
— Остальное обычно делают плохо без моей помощи.
Де Марсан рассмеялся.
Первый министр бросил на него раздражённый взгляд.
— Почему вы всё ещё здесь?
— Уже и сам не знаю, — признался Гаспар.
— Тогда попробуйте найти причину снаружи.
На краю стола стояла почти нетронутая тарелка с холодным мясом и хлебом. Гаспар посмотрел на неё, затем на Морне.
— Вы ели?
— Да, — коротко ответил министр.
Де Марсан перевёл взгляд обратно на полную тарелку.
— Сегодня все мне лгут одинаково плохо.
Морне проследил за его взглядом.
— Даже не думайте.
— Я ничего не делаю, — сказал Гаспар и взял кусок хлеба.
Первый министр тяжело вздохнул.
— Вы невыносимы.
— Король говорит то же самое.
Морне снова склонился над списком.
— В данном вопросе Его Величество демонстрирует редкую точность.
Несколько минут они сидели молча. Морне сверял фамилии и даты, Гаспар ел чужой хлеб и время от времени пытался заглядывать в бумаги, пока первый министр не начал накрывать нужные строки ладонью.
— Сегодня я разговаривал с человеком, который уверен, что Анри продал королевство еретикам, — сказал Гаспар, перестав наконец тянуться к документам.
— Удивительно, — без всякого удивления ответил Морне.
— Через час встретил другого. Тот уверен, что король продал еретиков церкви.
Морне сделал очередную пометку.
— Значит, Его Величество снова сумел разочаровать всех равномерно.
Гаспар улыбнулся.
— Анна сказала почти то же самое.
На этот раз Морне поднял голову.
— Её Величество обычно формулирует несколько мягче.
— Я пересказал своими словами.
Первый министр снова посмотрел на хлеб в руке Гаспара.
— Это заметно.
Де Марсан доел кусок и поднялся.
— Ладно. Не буду мешать государству работать.
— Благодарю, — ответил Морне и придвинул следующий лист.
У самой двери Гаспар остановился.
— Этьен.
Первый министр поднял глаза.
— Что?
Гаспар кивнул на бумаги.
— Если закончите до утра, попробуйте всё-таки поспать.
Морне несколько секунд смотрел на него.
— Это приказ?
Вопрос прозвучал настолько сухо, что Гаспар невольно улыбнулся.
— Нет. Пока нет.
Знакомая фраза вырвалась сама. Де Марсан вспомнил дождливое утро, карту и молодого принца уже после того, как произнёс её, но Морне, конечно, ничего этого не знал.
Первый министр только покачал головой.
— Доброй ночи, Грело.
— И вам, Этьен, — ответил Гаспар и прикрыл за собой дверь.
За окнами Бельрива город постепенно стихал, хотя где-то далеко ещё стучали колёса запоздалой повозки и доносились отдельные голоса. За один день Гаспар услышал о короле больше, чем за несколько последних советов, и почти ни один человек не говорил о том же самом, что другой.