Со Ын проснулась около половины восьмого утра не от громкого шума, а от мягкого, но настойчивого луча июньского солнца, который пробился сквозь высокое панорамное окно четвёртого этажа «Юдаль Сауны» и лёг прямо ей на веки. Нефритовый пол, на котором она пролежала всю ночь, уже не пылал тем густым, глубоким прогревом, как вечером, но всё ещё отдавал телу ровное, сухое, убаюкивающее тепло, вытянувшее из суставов всю ноющую усталость предыдущего дня.

Она посидела несколько минут на бамбуковом мате, сладко потягиваясь и слушая, как город за окном постепенно набирает обороты. По улицам Мокпхо уже проезжали редкие грузовички, а внизу, на первом этаже комплекса, слышался глухой гул включающихся насосов для подачи горячей воды в бассейны.

«Доброе утро, страна, — с мягким зеванием прозвучал в её голове голос Артёма. В нём не было ни капли армейской строгости — лишь нормальная, человеческая неохота подниматься ни свет ни заря, знакомая каждому, кому в жизни приходилось спать на гастролях или на сборах. — Слушай, Со Ын, а спина-то после этого вашего нефрита реально как новая. Я-то думал, мы сегодня встанем с деревянными поясницами после всех этих сумок и баулов, а оно вот как. Хорошая штука. Нам бы такую темку в союзные раздевалки перед прогонами — цены бы ей не было».

Со Ын тихо улыбнулась, поднялась с пола, аккуратно свернула бамбуковый мат и вернула на место тяжёлый кожаный валик-подголовник.

Приведение себя в порядок после ночёвки в корейском чимчильбане — это отдельный ритуал, где никто никуда не спешит. Со Ын спустилась на женский этаж, тщательно вымыла волосы под сильным напором горячей воды, почистила зубы своей походной щёткой с немного стёртой щетиной и оглядела свою одежду. Фиолетовые джинсы и джинсовая куртка за время морского перехода на «Халласане-1» и беготни по прокуренным вокзалам успели впитать в себя специфический коктейль из сушёной рыбы, солярки и угольной копоти.

Здесь-то ей и пригодилась услуга, которую в «Юдаль Сауне» предоставляли бесплатно всем постояльцам, оплатившим ночной тариф. В углу гардеробной зоны стоял массивный металлический шкаф-отпариватель местного производства — прообраз современных паровых систем LG Styler, представлявший собой в 2000 году довольно громоздкую стальную кабину с парогенератором.

Со Ын аккуратно повесила на плечики джинсовку и брюки, прочитала инструкцию, плотно прижала тяжёлую дверцу с резиновым уплотнителем и нажала зелёную кнопку на панели. За стеклянным окошком тут же зашипело, кабина заполнилась густым, влажным белым паром. Горячая струя под высоким давлением за три минуты не просто разгладила все замятины и складки на плотном дениме, но и буквально выбила из ткани всю въевшуюся пыль и сторонние запахи. Когда Со Ын достала одежду, та была приятно горячей, слегка влажной, но пахла исключительно чистым водяным паром и свежестью.

Пока одежда досыхала на прохладном сквознячке у окна, Со Ын сушила волосы под шумящим феном, осторожно расчёсывая свои короткие пряди. Затем она спустилась на первый этаж к стойке администратора, отдала металлический жетон под номером 42 и забрала из камеры хранения главное сокровище — чехол с дедушкиной гитарой и залог.

Она присела на диванчик у входа, аккуратно расстегнула футляр и бегло осмотрела инструмент. Шестиструнная классическая гитара, которую дедушка подарил ей была в полном порядке. Со Ын мягко провела подушечкой большого пальца по первой струне — инструмент отозвался тихим, глубоким, бархатистым «ми».

«Инструмент — это полдела, — прокомментировал Артём, разглядывая вместе с ней тонкие колки. — Главное, чтобы на Сеульском асфальте дедушкино дерево не пересохло, а то сколько лет без дела лежала. Ну что, на часах одиннадцать утра. До поезда три часа, а у тебя в желудке, считай, со вчерашнего вечера только тот бульон и болтается. Пошли искать еду?»

Они вышли на освещённую солнцем Центральную улицу Мокпхо. Июньский день набирал силу быстро: асфальт уже начинал отдавать накопившееся за утро тепло, а над крышами домов висело прозрачное, без единого облачка небо.

Со Ын дошла до привокзальной площади, надеясь снова увидеть вчерашнюю добродушную торговку с её аппетитно кипящими баками оденока, но зелёного тента на привычном месте не оказалось. Вокруг стояли только пустые металлические каркасы — дневная торговля уличной едой у вокзала обычно раскочегаривалась ближе к полудню, когда со станций выплёскивались первые крупные волны пассажиров.

«Не переживай, смотрим по сторонам, — успокоил Артём. — Город большой, без обеда не останемся. Ищи, где кучкуются местные — водители такси, грузчики или рабочие в синих майках. Настоящий работяга за свои деньги ерунду есть не станет, ему нужна плотная, сытная и недорогая хавка».

Пройдя чуть глубже в переулок, примыкающий к торговому ряду, Со Ын заприметила скромную передвижную палатку поча под выцветшим оранжевым тентом. Из-под навеса валил густой, невероятно аппетитный дым, пахнущий палёным древесным углём, вытопленным жирком и сладковатым соевым маринадом. На трёх пластмассовых красных табуретах прямо у стойки сидели трое грузчиков в засаленных безрукавках, увлеченно работавших палочками.

За узким, самодельным мангалом, сшитым из стального листа, стояла подтянутая пожилая женщина в широкой соломенной шляпе и плотном хлопковом фартуке. На раскалённых углях у неё скворчали, изойдя соком, ккочи — аккуратные шашлычки из маринованной свиной грудинки, переложенные толстыми стеблями сочного зелёного лука на длинных бамбуковых шампурах.

— Здравствуйте, бабушка, — вежливо наклонила голову Со Ын, чувствуя, как от одного только вида скворчащего на углях мяса во рту мгновенно набегает слюна. — А сколько стоит порция с рисом?

Торговка ловко перевернула сразу три бамбуковые шпажки, отчего на угли упала капля маринада, отозвавшаяся ярким вспыхом пламени и новым облаком ароматного дыма:

— Одно блюдо ккочи-пап — три с половиной тысячи вон, милая. Туда входят три больших шашлычка, большая пиала белого риса, домашняя кимчи и чашка горячего бульона из соевой пасты твенджан.

«Три с половиной тысячи за мясо с рисом и супом? — мигом пересчитал Артём. — А вот это уже нормальный разговор! Это не семь тысяч в сауне. Бери, мелкая, это правильная еда. Предстоит пять часов трястись в поезде, надо заправиться как следует».

Со Ын достала из кармана ровные купюры, расплатилась и присела на крайний пластмассовый табурет, аккуратно пристроив гитару к колену.

Через три минуты перед ней стояла глубокая пластмассовая миска с дышащим паром белым рисом, поверх которого торговка положила снятые со шпажек румяные, слегка обугленные по краям кусочки свинины, щедро политые густым соусом из соевой пасты, чеснока, кунжутного масла и жидкой патоки. Рядом опустилась пиала с острой, ядрёной кимчи из капусты и обжигающий бульон.

Еда оказалась невероятной. Свинина, пропитанная дымом настоящих древесных углей, таяла во рту, сладковато-пряный маринад идеально сочетался с нейтральным рисом, а острая кимчи подстёгивала аппетит. Со Ын ела молча, сосредоточенно, орудуя металлическими палочками с той особой цепкостью, которая бывает только у голодных людей.

«Чёрт возьми, а ведь вкусно-то как, — искренне восхитился Артём, пропуская через своё сознание её вкусовые рецепторы. — У нас на Кавказе шашлык, конечно, делали знатно — из баранины, с цитрусовыми или уксусом, с фиолетовым базиликом… Но вот эта ваша штука с соевым соусом и сладковатым луком — это что-то с чем-то. Запомни этот соус, Со Ын. Нам потом в Сеуле пригодится знать, как из свиной грудинки сделать шедевр за копейки».

Окончив обед, Со Ын купила у этой же тетушки пол-литровую прозрачную бутылку чистой питьевой воды Samdasoo за пятьсот вон.

Когда они закончили с расчётами, уложили бутылку в боковой карман рюкзака и неспешно вышли обратно на главную улицу, стрелки на вокзальной башне показывали ровно час дня. До отправления поезда № 122 оставался ровно один час.

Вокзал Мокпхо к часу дня превратился в бурлящий котёл. Наплыв пассажиров перед дневным рейсом на Сеул был таким, что в кассовом зале было трудно просто пройти, не задев кого-то локтем или сумкой. Повсюду стоял гул голосов, плач детей, крики носильщиков и непрерывный треск игольчатых принтеров, без остановки выбивавших билеты.

Со Ын, закинув за спину потяжелевший рюкзак и крепче сжав ручку гитарного чехла, уверенно миновала кассовый зал и пошла по подземному пешеходному переходу, облицованному простой белой кафельной плиткой, к выходам на перроны.

Вторая платформа встречала пассажиров прохладным сквознячком, дувшим со стороны моря, и густым запахом дизельного топлива. На соседнем пути стоял маневровый тепловоз, ритмично и глухо качавший воздух в тормозную магистраль: «Пш-ш-ш… тах-тах-тах… пш-ш-ш».

На самой платформе уже собиралась внушительная толпа. Люди с билетами на руках группировались у меток на асфальте, обозначавших номера вагонов. Но если пассажиры с билетами с указанием мест (чичжонсок) стояли спокойно, потягивая из баночек холодный кофе Maxwell House или Cola, то обладатели стоячих билетов (ипсок) — такие, как Со Ын, — заметно нервничали, стягиваясь ближе к краю платформы.

«Так, мелкая, будь внимательнее, — проговорил Артём. В его голосе снова прорезались собранные, внимательные интонации человека, привыкшего к дисциплине. — Нам нужно чётко понимать, во что мы влезаем. Билет "Ипсок" — это, по сути, разрешение просто находиться внутри состава. Никаких кресел, никаких гарантий удобства. Кто первый проскочил в вагон — тот и занял лучший угол в тамбуре. Поняла логику?»

Со Ын кивнула, поправляя лямку гитары:

— Поняла. Смотреть, куда открываются двери, и заходить одной из первых.

«Именно. Но без фанатизма, бабок и детей с ног не сбиваем, — добавил Артём. — Нам нужен угол. Простой сухой угол в тамбуре у межвагонной двери, где нет сквозняка от открытых дверей на станциях и где мимо нас не будут постоянно таскать тележки с едой».

В 13:50 со стороны дальнего стрелочного перевода раздался протяжный, басовитый гудок. На путь, плавно изгибаясь на стрелках, медленно вкатился поезд «Мугунхва» (Mugunghwa-ho) № 122.

В Корее лета 2000 года поезд «Мугунхва» был настоящей рабочей лошадкой железных дорог. Это был массивный дизель-поезд составом из десяти-одиннадцати белых вагонов с широкими горчичными полосами вдоль окон, зелёной полоской ниже и фирменной эмблемой в виде двух полусфер с крыльями— национального цветка Кореи. Вагоны выглядели поношенными: лак на боках местами пошёл микротрещинами, а на стальных подножках виднелись следы давней ржавчины, подкрашенной свежей эмалью.

Едва состав остановился и пневматика с оглушительным шипением стравила воздух из тормозных цилиндров, проводники в тёмно-синих кителях и фуражках отпёрли тяжёлые металлические двери вагонов и откинули вверх аппарели лестниц.

Толпа на платформе мгновенно пришли в движение. Со Ын, использую свою юркость и небольшие габариты, аккуратно обогнула двух грузных челноков с огромными клетчатыми баулами и в числе первых поднялась по высоким крутым ступеням в тамбур третьего вагона.

Тамбур «Мугунхва» образца 2000 года представлял собой небольшое, вытянутое стальное помещение между рабочей зоной вагона и межвагонным переходом. С одной стороны находилась узкая дверь в туалетную кабину, с другой — отсек с ручным тормозом и пожарным инвентарём, а по центру располагалась матовая двустворчатая дверь, ведущая в сам пассажирский салон с мягкими креслами.

«Вон тот угол! Справа от туалетной двери, за поручнем! — быстро скомандовал Артём. — Ставь гитару колом в угол, рюкзак — под ноги!»

Со Ын молниеносно заняла указанный пятачок. Она прижала брезентовый рюкзак прямо к своим кроссовкам, упёрла нижний край гитарного чехла в стальной уголок пола и крепко обхватила гриф обеими руками.

Это было сделано вовремя. Буквально за следующие три минуты тамбур забился до такой степени, что в нём не осталось ни одного квадратного сантиметра свободного пространства. Сюда набилось человек пятнадцать: трое студентов сеульских вузов с гигантскими туристическими рюкзаками, пожилой дедушка в поношенном пиджаке с бамбуковым чехлом для удочек, две женщины средних лет с сумками, пахнущими свежей зеленью и домашней пастой, и несколько молодых парней в джинсовых куртках.

Люди стояли вплотную друг к другу, буквально плечом к плечу. Кто-то успел бросить на грязный стальной пол развёрнутую газету Chosun Ilbo и сел прямо на корточки, уперевшись коленями в чужие чемоданы. Кто-то просто прижался спиной к металлической перегородке туалета, держа свои вещи на весу.

В 14:00 состав мягко, но ощутимо дернулся. Дизельный локомотив в голове состава взревел, металлические автосцепки между вагонами со звенящим лязгом натянулись, и поезд № 122 медленно поплыл прочь от перрона станции Мокпхо, набирая ход на север вдоль побережья.

Первые полчаса пути прошли в относительном комфорте. Дизель резво набирал скорость, за окнами тамбура со свистом пролетали окраины Мокпхо, сменявшиеся зелёными холмами, аккуратными квадратами рисовых чеков и мелкими деревушками с черепичными крышами.

Но постепенно физическая реальность стоячего билета стала брать своё.

Поезд «Мугунхва» на старых путях линии Хонам раскачивался на стыках рельсов с амплитудой хорошего морского катера. Каждые несколько секунд состав отзывался тяжелым, ритмичным ударом: «Та-так… та-так… та-так». При каждом торможении или выходе из крутого виража пассажиров в тамбуре инерцией валило друг на друга.

Со Ын стояла, крепко вцепившись пальцами в ручку гитарного футляра. Мышцы ног в кроссовках быстро начали затекать от непрерывного напряжения, а спина под весом рюкзака наливалась свинцовой тяжестью.

«Так, мелкая, стоп. Ты зажалась, как деревянный солдат, — раздался в ее голове спокойный, голос Артёма. — Не пытайся сопротивляться раскачке поезда силой мышц, ты так через час выдохнешься. Расставь ноги чуть шире, колени держи слегка присогнутыми, пружинь. Работай ногами, как на палубе во время шторма. Центр тяжести опусти в таз. Вот так, молодец».

Со Ын послушно изменила стойку. Она чуть расставила ноги, сбросила напряжение с плеч и стала гасить колебания вагона лёгкими движениями коленей. Стало ощутимо проще.

В тамбуре становилось всё жарче. Пожилой кондиционер в самом салоне вагона едва справлялся с охлаждением пассажиров на креслах, а до тамбура прохладный воздух практически не доходил. Единственным источником свежести была узкая, откидная щель входной двери, откуда вместе с потоком встречного ветра в тамбур летела мелкая угольная пыль, запах разогретого креозота и дизельный гарь.

К трём часам дня, когда поезд миновал станцию Наджу и подходил к Кванджу, атмосфера в тамбуре стала совсем суровой.

Пассажиры устали стоя. Один из студентов достал из кармана плеер Walkman, надел на голову поролоновые наушники и уткнулся лбом в стекло двери, медленно погружаясь в дремоту под ритмичные щелчки кассеты. Пожилой рыбак окончательно уселся на пол, подложив под себя полиэтиленовый пакет, и аккуратно прислонил рюкзак к стене.

Со Ын, видя, что соседи по тамбуру постепенно расселись кто как мог, тоже решила изменить положение.

Она достала из бокового кармана рюкзака плотную полиэтиленовую папку, в которой хранила листы с текстами песен и нотами, подстелила её прямо в свой угловой пятачок на стальной пол, отстегнула рюкзак и опустилась на корточки, а затем села, прижавшись спиной к ровной стальной перегородке. Тяжёлый гитарный футляр она положила поперек своих коленей, крепко обхватив его обеими руками сверху.

«Вот так намного лучше, — одобрил Артём. — Учись отдыхать в любых условиях. В армии, если есть пять минут паузы между марш-бросками и место — надо садиться и спать. Организм должен отдохнуть».

Со Ын достала бутылку воды, сделала пару небольших, экономных глотков и прикрыла глаза.

Поезд проносился дальше на север. За окном тамбура сменялись провинции: миновали зеленые холмы Чолла-Намдо, проскочили крупную станцию Тэджон, где на платформе на пару минут показались уличные торговцы с подносами, уставленными горячими коробочками с досираком (комплексными обедами) и холодным ячменным чаем.

Со Ын строго соблюдала финансовую дисциплину — от предложенной еды она отказалась, ограничившись водой и дав себе обещание поэкономить до самой столицы.

К семи часам вечера за окном тамбура стало заметно темнеть. Июньские сумерки опускались на материковую Корею медленно, окрашивая горизонт в густые, драматичные темно-бордовые и фиолетовые тона.

Поезд № 122, пройдя почти триста пятьдесят километров от южного побережья, стал ощутимо сбавлять ход. Мощный дизель в голове состава перестал реветь во всю силу, перейдя на глухое, басовитое урчание. Ритмичный стук колес о стыки рельсов сменился длинным, гулким эхом — состав въезжал на многопролётные стальные эстакады и мосты, ведущие в сам город.

В тамбуре началось движение. Пассажиры, уставшие, сонные, с измятыми от долгого сидения на полу брюками, стали подниматься с газет, отряхивать одежду и разбирать свои баулы и чемоданы.

Со Ын поднялась первой, ловко надела на плечи брезентовый рюкзак, расправила замявшийся воротник джинсовой куртки и крепко сжала в правой руке прочную ручку гитарного футляра.

Она приникла лицом к пыльному стеклу входной двери тамбура.

За окном разворачивалось зрелище, от которого у четырнадцатилетней девочки с маленького, тихого острова Чеджу на несколько секунд перехватило дыхание, а сердце в груди забилось частым, тревожным молоточком.

Сеул встречал её грандиозным море огней.

Поезд переезжал через могучую, широкую реку Ханган по высокому железнодорожному мосту. Внизу, в тёмной, гладкой воде реки, дробно отражались гигантские гирлянды автострад. По многоуровневым мостам и эстакадам, параллельно поезду, в три-четыре ряда неслись тысячи автомобилей, их красные габаритные огни и белые фары сливались в сплошные, непрерывные светящиеся реки.

За рекой высился настоящий лес из каменных и стеклянных гигантов. Небоскребы, многоэтажные жилые массивы с горящими окнами тысяч квартир, огромные светящиеся щиты реклам с именами брендов-гигантов Samsung, LG, Daewoo и Hyundai, яркие неоновые красные кресты на крышах многочисленных протестантских церквей — всё это громоздилось до самого горизонта, полностью заслоняя собой ночное небо.

«Мать моя женщина… — тихо, с искренним и нескрываемым изумлением прошептал Артём. Его голос в её сознании дрогнул. — Со Ын… Ты только посмотри на это. Это же не просто город. Это какой-то гигантский светящийся улей. У нас в Ленинграде Невский проспект в праздники светился красиво, конечно… Но это… Это какой-то космос, отпад, мне здесь нравится».

Со Ын молчала, не в силах оторвать взгляд от огней мегаполиса.

В 19:12, строго по графику Министерства транспорта, поезд № 122 с длинным, шипящим вздохом пневматических тормозов окончательно остановился у длинной, прекрасно освещенной платформы станции Йонсан (Yongsan Station).

В 2000 году станция Йонсан еще не была тем гигантским стеклянным торгово-развлекательным моллом I'Park Mall, которым она станет через несколько лет. В то время это был огромный, гудящий, преимущественно старый железнодорожный хаб с несколькими крытыми платформами, длинными наземными и подземными переходами, связывавшими вокзал с линиями Сеульского метрополитена и знаменитым рынком электроники. Именно Йонсан являлся конечной станцией для абсолютного большинства поездов линии Хонам, прибывавших с юго-запада страны.

Двери вагона с оглушительным металлическим грохотом распахнулись.

Плотный, уставший поток пассажиров из тамбура буквально выплеснул Со Ын на бетонный перрон.

Она сделала свой первый шаг по сеульской земле.

Воздух столицы разительно отличался от морского бриза Чеджу и даже от угольного дыма Мокпхо. Он был сухим, горячим, плотным, густо замешанным на выхлопных газах тысяч автомобилей, раскаленном асфальте, запахе жареного чеснока из вокзальных буфетов и чем-то еще — неуловимым, электрическим, сумасшедшим ритмом огромного мегаполиса, который не засыпал ни на минуту.

Со Ын остановилась у бетонной колонны перрона, подправила сползшую лямку брезентового рюкзака и сильнее сжала ручку чехла с гитарой.

Вокруг неё с шумом, смехом и руганью катился людской поток: студенты с чемоданами, бизнесмены в строгих костюмах с мобильными телефонами у ушей, челноки с огромными тюками, встречающие родственники.

«Ну что, друг… — тихо, едва заметно прошептала Со Ын, глядя на огромный эскалатор, ведущий в главный зал вокзала Йонсан. — Мы приехали. Это Сеул».

Артём Воронов в её сознании ненадолго замолчал, а затем проговорил — тихо, мягко, но с той самой непреклонной уверенностью, которая всегда возвращала Со Ын почву под ногами:

«Да, подруга. Это Сеул. Город, где никто нас не ждёт, где всё стоит безумных денег и где у нас в кармане осталось чуть больше семисот пятидесяти тысяч вон. Но у нас есть гитара, есть твои руки, мой опыт и целый мир впереди. Пошли наверх. Наша история только начинается».

В главном вестибюле вокзала Йонсан людской поток казался неуправляемой стихией. Тысячи пассажиров пересекали огромный зал под высоким сводом: здесь смешивались объявления дикторов из хрипящих динамиков, перестук женских каблуков по полированному граниту, звонкие голоса зазывал и глухой гул сотен одновременно разговаривающих людей.

Со Ын отошла в сторону от основного людского потока и встала у широкой бетонной колонны, оклеенной рекламой новых сотовых телефонов Samsung Anycall и кассетных плееров. Она аккуратно поставила гитарный футляр на пол между ног, упёрлась в него руками и глубоко вздохнула, привыкая к оглушительному шуму столицы.

«Так, мелкая, давай на пару минут притормозим и включим холодный разум, — прозвучал в её голове собранный и предельно деловой голос Артёма. — Мы на месте. Первичную задачу выполнили: с острова вырвались, до Сеула добрались, не растеряв багаж. Теперь наступает самый опасный этап — крыша над головой. Давай трезво разберём, какие у нас вообще есть варианты в этом мегаполисе для мелкой девчонки с набитым деньгами карманом, но без единого взрослого рядом».

Со Ын едва заметно кивнула, опустив взгляд на носки своих кроссовок, чтобы со стороны не казалось, будто она разговаривает сама с собой:

— Я слушаю, Артём. Какие у нас пути?

«Путь первый — официальный съем жилья. Квартира, однокомнатная студия или даже скромный "вонрум" (one-room). В Корее сейчас бум на такое жилье для студентов, — стал раскладывать по полочкам Артём, прогоняя через память знания о социальной устройстве страны подслушанные или прочитанные в газетах. — Но тут мы сразу упираемся в две непробиваемые стены. Первая — система "чонсе" или "вольсе". Чтобы снять даже самую крошечную конуру, хозяин потребует залог — "поджонгым". В Сеуле залог за более-менее приличное жилье начинается от трех-пяти миллионов вон! У нас всех денег — меньше восьмисот тысяч. Мы этот залог банально не потянем. Вторая стена — твой возраст. Ни один риелтор или хозяин недвижимости не подпишет договор аренды с четырнадцатилетним подростком без присутствия родителей или официального опекуна. Всякие сразу заподозрят беглянку и натравят полицию. Я так думаю».

Со Ын сжала губы:

— Понятно. Квартира отпадает. А что с комнатками для приезжих?

«Второй вариант — "косивон" (gosiwon) или "хаксукчип" (студенческий пансион), — продолжил Артём. — Косивоны изначально строились для студентов, готовящихся к государственным экзаменам. Это крошечные клетушки три на два метра, где помещаются только кровать, стол и полка для книг. Там не требуют огромных залогов, платят помесячно — порядка двухсот-трехсот тысяч вон в месяц, но если снять на долго то можно найти и по тридцать тысяч вон в неделю. В стоимость часто входят бесплатный белый рис, кимчи и рамён на общей кухне. Для нас это был бы идеальный вариант! Но… снова "но". В косивонах очень строгий контроль администраторов. Девочка-подросток без студенческого билета сеульского вуза, без школьной формы и без родителей сразу вызовет кучу вопросов. Комендант либо сразу выставит за дверь, либо стукнет куда надо. Рисковать и идти в косивон прямо с вокзала — верный способ оказаться в детском приёмнике-распределителе уже к полуночи».

— Значит, и косивон пока закрыт, — тихо вздохнула Со Ын. — А дешёвые гостиницы? Мотели?

«Третий вариант — "йоинсук" (мотели старого типа) в бедных районах вроде Чонно, Ёндынпхо или возле того же вокзала, — подумал Артём. — Там залог не нужен, берут посуточно — по пятнадцать-двадцать тысяч вон за ночь. В таких местах хозяева часто закрывают глаза на документы, если даешь наличные. Но у этого варианта есть жирный минус — безопасность. Злачные места вокруг крупных вокзалов вроде Йонсана или Сеульского вокзала — это рассадник криминала, мелких бандитов, гадалок, пьяниц и подпольного игорного бизнеса. Одинокая четырнадцатилетняя девчонка с дорогой гитарой в таком мотеле — это идеальная мишень. Украдут вещи, отберут деньги или, не дай бог, что хуже. Туда нам дорога заказана».

Со Ын покрепче сжала ручку гитарного чехла. От мысли о темных подворотнях вокзальных мотелей по спине пробежал неприятный холодок.

— И что в остатке?

«А в остатке у нас остаётся наш проверенный, легальный и самый безопасный плацдарм — круглосуточная сауна с залом отдыха. Чимчильбан! — подвёл итог Артём. — Смотри сама: залог не нужен. Стоит копейки — семь-восемь тысяч вон за ночь. Внутри тепло, есть горячая вода, чистые полотенца, сушилки для одежды и бесплатный кипяток. Главное — там абсолютно безопасно. Кругом люди, работает персонал, есть камеры на входе, а в женских зонах отдых вообще закрыт для мужчин. Никто не спросит у тебя документы на входе, потому что в сауны в Корее ходят все — от школьников после уроков до стариков. Для нас сейчас это единственный способ выиграть время, спокойно поспать, осмотреться на местности и без спешки найти постоянную точку».

Со Ын облегченно выдохнула:

— Значит, снова сауна. Отличное решение.

«Только давай учтем вчерашний урок, — наставительно проговорил Артём. — Прямо на вокзале или в ста метрах от него сауну искать не будем. Возле крупных станций банные заведения обычно либо старые и грязные, либо там толчется всякий сомнительный контингент. Нам нужна нормальная, крупная, современная семейная сауна. Помнишь, как мы в Мокпхо сделали? Отошли подальше от вокзальной суеты. Только Сеул — город гигантский, пешком тут не находишься. Давай сядем на обычный городской автобус, проедем пару-тройку остановок вглубь какого-нибудь спального или торгового района, посмотрим в окна и найдем нормальное заведение».

Они вышли из здания вокзала Йонсан на просторную привокзальную площадь.

Вечерний Сеул оглушал. Взрыв неоновой рекламы резал глаза после полутьмы тамбура: гигантские светящиеся щиты на крышах зданий переливались всеми цветами радуги, вдоль улиц тянулись бесконечные ряды закусочных, пивных, магазинов одежды и компьютерных клубов — которые в 2000 году росли в Корее как грибы после дождя.

Воздух был палящим, пахнул выхлопными газами, раскалённым металом и дымом от десятков уличных жаровень, на которых жарились рисовые колбаски токпокки и свиные потроха сундэ.

Со Ын прошла к длинной автобусной остановке, над которой висело зелёное металлическое табло с номерами маршрутов. Автобусы в Сеуле двухтысячного года — это в основном угловатые, громко рычащие машины Hyundai Aero City и Daewoo BS106 ярко-зелёной и синей раскраски.

В 19:35 к остановке с громким шипением пневматических тормозов подкатил тёмно-зелёный автобус № 150.

Со Ын поднялась по высоким ступеням, бросила в прозрачный пластиковый накопитель у кабины водителя монеты в четыреста тридцать вон (стандартный тариф на городской автобус в то время для студентов) и прошла в середину салона. Народу было немного: несколько уставших клерков в белых рубашках с ослабленными галстуками и две студентки с яркими пластиковыми пакетами.

Со Ын уселась у широкого окна, поставив гитару между коленей и прижав рюкзак к груди. Автобус резко дёрнулся, взревел дизелем и влился в плотный, несущийся поток машин.

«Внимательно смотри по сторонам, мелкая, — Артём вместе с ней всматривался через вымытое стекло в проплывающие улицы столицы. — Ищем крупные вертикальные вывески. В Корее сауны и чимчильбаны обозначаются специальным символом — круглый бассейн, над которым поднимаются три волнистые линии пара. Обычно они светятся ярким красным или оранжевым неоном».

Автобус миновал первую остановку, проскочив мимо бесконечных рядов мелких мастерских и магазинов электроники. На второй остановке за окном тянулись унылые серые фасады пятиэтажных офисных зданий, где на первых этажах ютились только круглосуточные мини-маркеты LG25 и BuyTheWay.

На третьей и четвёртой остановках началась зона более современной застройки: широкие тротуары, освещенные яркими фонарями, высотные жилые дома и крупные торговые комплексы.

Наконец, когда автобус затормозил на пятой по счету остановке, Со Ын ткнула пальцем в стекло:

— Смотри, Артём! Вон там, через дорогу!

На противоположной стороне широкого проспекта возвышалось монолитное шестиэтажное здание современной постройки из тёмно-серого камня и зеркального стекла. Вдоль всего фасада, со второго по верхний этаж, тянулась гигантская, безупречно сделанная вертикальная вывеска из яркого неонового света.

Сверху горел тот самый узнаваемый красный символ — круглая чаша с тремя языками пара, а под ним крупными, стильными корейскими буквами, подсвеченными приятным мягким синим и белым светом, было выведено:

«СПА-ЦЕНТР И ЧИМЧИЛЬБАН "ХАНГАРО" — 24 ЧАСА».

Здание выглядело солидно, ухоженно и очень цивилизованно. На широком крыльце перед автоматическими стеклянными дверями горели яркие светильники, а рядом стояли аккуратные вазоны с декоративными туями. Никаких подозрительных личностей, никаких тёмных подворотен — чистый, богатый и безопасный район.

«Вот это то, что доктор прописал! — удовлетворенно хмыкнул Артём. — Выходим, мелкая. Отличное место».

Со Ын подхватила вещи, быстро спустилась по ступеням автобуса и по пешеходному переходу перешла освещенный проспект.

Прохлада, ударившая в лицо при входе в холл «Хангаро», была невероятно приятной после уличной сеульской духоты. Здесь вовсю работали мощные потолочные кондиционеры, а в воздухе пахло дорогим ароматическим маслом с нотками эвкалипта и свежей хвои.

Интерьер сауны «Хангаро» кардинально отличался от уютной, но немного провинциальной «Юдаль Сауны» в Мокпхо. Это был столичный уровень образца 2000 года: широкий ресепшн, облицованный светлым мрамором, вежливые администраторы в одинаковых синих жилетах, электронные табло с ценами и никелированные турникеты на входе.

Со Ын подошла к стойке регистратуры. За пультом сидела приветливая женщина средних лет с аккуратной прической.

— Здравствуйте, — вежливо поклонилась Со Ын. — Мне один ночной билет в чимчильбан, пожалуйста.

— Добрый вечер, милая, — улыбнулась администратор, профессиональным глазом оценив уставший вид девочки и тяжелый гитарный футляр. — Ночной тариф с посещением всех общих залов отдыха, саун и бассейнов — десять тысяч вон. Обувь оставляем в шкафчике слева, ключик-браслет носим на запястье. Гитару и большой рюкзак сдашь в нашу охраняемую камеру хранения за стойкой?

— Да, пожалуйста, — с облегчением ответила Со Ын.

Она достала из кармана мятую купюру в десять тысяч вон, получила ключ с пластиковым браслетом под номером 118.

Сдать тяжелый чехол с гитарой и рюкзак в специальную запертую комнатку прямо за спиной администратора было огромным облегчением. Со Ын взяла под мышку выданный ей комплект одежды для отдыха — свободные шорты и футболку приятного персикового цвета, а также два небольших белых полотенца — и пошла в женскую раздевалку.

Процедура была уже знакомой, но от этого не менее приятной. Со Ын сбросила пыльную дорожную одежду, с наслаждением прошла в душевой зал, выложенный бирюзовой мозаикой, и смыла с себя всю грязь поездки в тамбуре. Потоки горячей воды выбили из мышц усталость, смыли пыль Сеульских улиц и запах дизельного чада.

После душа она надела сухую персиковую форму, повязала на голову полотенце «бараньими ушками» — так, как делали все корейские женщины в саунах, — и поднялась на третий этаж, где располагался общий зал отдыха.

Зал чимчильбана «Хангаро» поражал своими масштабами. Это было огромное помещение с высоким потолком, выложенное светлым полированным деревом и бамбуковыми матами. Здесь находилось сразу несколько тематических парилен: традиционная куполообразная печь хан из глины и сосновых дров, соляная пещера, комната с пирамидами из кислородного камня и даже ледяная комната с настоящим инеем на стенах.

В центре зала на мягких бамбуковых матах отдыхали десятки людей: семьи с детьми, студенты, уставшие офисные работники. Кто-то смотрел большой телевизор, подвешенный под потолком, кто-то пил холодный напиток сихё (сладкий отвар из ферментированного риса) из больших пластиковых стаканов, а большинство просто спали, подложив под головы стандартные кожаные валики.

Со Ын прошла в дальний, самый тихий угол зала, где горели мягкие ночные светильники, взяла с деревянной стойки бамбуковый мат и два плотных кожаных валика.

Она постелила мат у стены, легла на спину и вытянулась во весь рост. Приятное, мягкое тепло, исходившее от подогреваемого пола ондоль, мгновенно окутало тело.

«Ну что, мелкая… — тихо, с глубоким удовлетворением проговорил Артём. Его голос звучал прямо в её сознании, ровно и успокаивающе. — Мы сделали это. Мы в Сеуле, под надёжной крышей, в тепле, в чистоте и в полной безопасности. Завтра утром на свежие мозги, позавтракаем — и начнем действовать. Будем искать место где себя показать, разведку проведём по музыкальным магазинам и студиям… А пока — спать. Ты сегодня отработала на все сто. Надо было поесть, но это уже завтра».

Со Ын закрыла глаза. Снаружи, за толстыми зеркальными стеклами спа-центра «Хангаро», шумел и переливался миллионами огней гигантский, незнакомый Сеул. Но здесь, на тёплом полу сауны, рядом с надёжным верным попутчиком в её голове, ей больше не было страшно.

Она вздохнула, расслабила затёкшие плечи и погрузилась в глубокий, спокойный сон.