Со Ын проснулась около половины восьмого утра не от громкого шума, а от ровного, мягкого, но уже по-летнему слепящего луча июньского солнца. Пробившись сквозь полупрозрачные горизонтальные жалюзи огромных панорамных окон на третьем этаже спа-центра «Хангаро», свет лег прямо на её веки.
Пожар в мышцах и тупая боль в пояснице, преследовавшие её после многочасового сидения на стальном полу в тамбуре поезда «Мугунхва», практически утихли. Нефритовый пол чимчильбана, прогреваемый встроенной системой ондоль, за ночь вытянул из тела всю сырость и ноющую усталость.
Она посидела пару минут на бамбуковом мате, сладко и долго потягиваясь, слушала, как за толстыми зеркальными стеклами здания постепенно набирает обороты огромный мегаполис. По проспекту уже с утренним гулом проносились рейсовые автобусы, а где-то внизу слышался ровный шум работающих вытяжек и насосов сауны.
«Доброе утро, страна, — с мягким зеванием прозвучал в её голове спокойный, деловой голос Артёма. В нём чувствовалась армейская собранность человека, привыкшего моментально включаться в работу после подъёма. — Слушай, Со Ын, а этот ваш нефрит — реально вещь. Я-то думал, мы сегодня встанем с деревянными коленями и перекошенной спиной после всех этих рюкзаков и поездных стыков, а организм свеж. Запоминай технологию: если придется много на ногах ходить — ищи тепло. Ну что, подъем? Пора приводить экипировку в порядок и выдвигаться на разведку».
Со Ын тихо улыбнулась, поднялась с пола, аккуратно свернула бамбуковый мат, отнесла его к специализированной стойке и вернула на место тяжелый кожаный валик-подголовник.
Приведение себя в порядок после ночевки в крупном столичном чимчильбане — это отдельный ритуал, где никто никуда не торопится. Со Ын спустилась на женский этаж, выложенный мелкой бирюзовой мозаикой, с большим наслаждением вымылась под сильным напором горячей воды, почистила зубы своей походной щеткой и затем критически оглядела свою одежду.
Фиолетовые джинсы и джинсовая куртка за время длинного пути с острова Чеджу — через душные вокзалы и пятичасовую тряску в тамбуре — успели изрядно помяться, впитав в себя специфический коктейль из угольной копоти, солярки и уличной пыли.
В «Хангаро», в отличие от провинциальной сауны в Мокпхо, не было автоматического шкафа-отпаривателя. Зато в бытовой комнате на этаже раздевалки стояла широкая гладильная доска, обтянутая термостойкой серебристой тканью, и профессиональный ручной паровой утюг с массивным резервуаром для воды.
«Ничего, мелкая, ручная работа всегда надёжнее и точнее, — прокомментировал Артём, внимательно следя за её движениями. — Давай сама. Главное — подошву утюга плотно к джинсе не прижимай, а то заглянцуешь ткань, будут некрасивые лысины блестеть. Работай паровым ударом на весу, расправляй волокна. Я в армии и сам научился и тебя научу».
Со Ын потянула за ручку утюга. Устройство громко зашипело, вытолкнув густое облако влажного горячего пара. С первого раза получилось кривовато — на правой штанине образовалась некрасивая заглаженная складка.
Но Со Ын не привыкла сдаваться перед мелочами: аккуратно расправив ткань узкими пальцами, она прошла повторным паровым ударом по второму кругу. На этот раз плотный деним поддался. Через десять минут джинсы и куртка выровнялись, стали свежими, чистыми и приятными на ощупь и запах.
Спустившись на первый этаж к стойке администратора, Со Ын отдала пластиковый браслет-ключ и приготовилась расплатиться.
Женщина за стойкой в строгом синем жилете посчитала итоговый чек за ночное пребывание, использование полотенец, сушку волос и пар.
— Доплачивать не нужно, ты вложилась в тариф милая, — вежливо произнесла администратор.
«Десятка за ночь… — Артём в её сознании издал сокрушенный и впечатленный свист. — Вот тебе и столица, Со Ын! Добро пожаловать в Сеул! На ценники отныне смотрим в оба глаза. Тут всё дороже минимум на треть, а то и вполовину. Сеул — город суровый, ошибкам в бюджете не прощает. Каждую вону отныне считаем так, словно она последняя».
Понимая, что сегодня предстоит целый день ходить по незнакомому, огромному мегаполису, таскать за собой на весу тяжёлый футляр с гитарой было бы безумием — руки отсохнут через пару часов.
Со Ын вежливо поинтересовалась у администратора, нельзя ли оставить инструмент в камере хранения до вечера.
— Вообще-то у нас за хранение крупногабаритного багажа после выезда из зоны отдыха идёт отдельная почасовая оплата, — ответила женщина, с интересом разглядывая грязный, но аккуратный вениловый чехол. — Но если вы заберёте инструмент до семи вечера — давайте доплату в одну тысячу вон. Я поставлю гитару в наш служебный гардероб под замок, там сухая комната.
Со Ын отдала ровную монетку в тысячу вон, забрала бумажную квитанцию и с невероятной лёгкостью в плечах вышла сквозь стеклянные двери на раскалённую сеульскую улицу.
Утренний Сеул образца июня 2000 года встретил их плотной волной жары и невероятным, оглушающим гулом. Проспект кипел: со свистом и рычанием проносились тёмно-зеленые и синие городские автобусы Daewoo и Hyundai, по тротуарам куда-то спешили тысячи людей в строгих офисных костюмах, с кожаными портфелями и пластиковыми стаканами со льдом.
Со Ын остановилась у края тротуара, поправила рюкзак за спиной и сделала глубокий вдох. Воздух пах выхлопными газами, разогретым асфальтом, жжёным сахаром от уличных лотков и сладковатым ароматом жареного чеснока.
«Так, мелкая, давай включим логику и разберём варианты, — проговорил Артём. В его голосе звучали чёткие интонации опытного солдата. — Нам нужно постоянное жильё. В сауне ночевать — вариант хороший для манёвра, но на дистанции мы там разоримся, да и вещи постоянно таскать на себе невыгодно. Давай еще раз вспомним, какие у нас вообще есть пути в этом городе для четырнадцатилетней девчонки с конвертом денег в кармане».
Со Ын пошла вдоль улицы, пристально разглядывая фасады зданий и людей вокруг, отвечая Артёму едва заметным шепотом:
— Обычную квартиру мы снять не сможем?
«Исключено, — отрезал Артём. — В Корее система аренды "вольсе" требует гигантского залога — "поджонгым". За самую убитую однокомнатную конуру в 2000 году хозяин попросит минимум три, а то и пять миллионов вон залога вперед! У нас в конверте всего чуть больше семисот пятидесяти тысяч. Мы этот залог банально не потянем. К тому же, ты несовершеннолетняя. Ни один официальный риелтор с тобой разговор продолжать не станет — сразу потребует родителей или вызовет полицию».
— А косивоны? Клетушки для студентов?
«Косивон — штука хорошая, стоит недорого, тысяч двести в месяц, — размышлял Артём. — Но в косивонах сейчас очень строгие коменданты. Там живут студенты или взрослые мужики, готовящиеся к экзаменам на госслужбу. Девочка-подросток без школьной формы и без студенческого вызова вызовет подозрения в первый же день. У коменданта сразу возникнет мысль, что ты сбежала из дома. Стукнет в полицию — и нас повяжут прямо во сне, потом будут разбираться что у нас за документы есть, ано нам надо»?
— И что остается?
«А остается наш самый главный и надежный вариант — "хасукчип", то есть частный семейный пансионат! — победоносно завил Артём. — Смотри, как устроена эта система: пожилые корейские бабушки или семьи сдают комнаты в своих больших частных домах. Залога там либо нет вообще, либо он чисто символический. Плата помесячная. А самое главное — в стоимость хасукчипа всегда входят домашние завтраки и ужины! Хозяйка сама готовит на весь дом огромный бак риса, суп, ставит панчханы. Для тебя это спасение! Ты не будешь тратить деньги на общепит и не умрешь от голода на одних сухих коржиках. Теперь вопрос: где найти такой хасукчип?»
Со Ын огляделась по сторонам:
— Пойти в агентство недвижимости?
«Ни в коем случае! Агентства берут комиссию и требуют документы, — возразил Артём. — Смотри на стены! Смотри на бетонные столбы возле автобусных остановок и выходы из метро! В Сеуле вся частная жизнь держится на расклейке, как и в союзе».
Они подошли к крупному бетонному столбу возле остановки. Он был сплошь, в три слоя, заклеен разноцветными бумажными объявлениями. Там предлагалось буквально всё: покупка б/у видеомагнитофонов GoldStar, наём курьеров с мотороллерами, курсы компьютерной грамотности, обучение игре на гитаре и, конечно, сдача комнат.
Со Ын стала внимательно вчитываться в пёстрые листки, сопоставляя иероглифы и корейские буквы. Она сорвала несколько узких бумажных язычков с напечатанными на ксероксе номерами телефонов.
Пройдя по улице пару кварталов, они увидели ярко-зелёную металлическую будку с междугородним телефонным автоматом. В Корее 2000 года сотовые телефоны вроде складных Samsung Anycall или LG Cyber уже набирали популярность, но оставались дорогим удовольствием, поэтому улицы столицы были буквально утыканы телефонными кабинами.
Со Ын зашла в узкую будку, вкусно пахнущую нагретым пластиком и металлическими деталями. Достала из кармана блестящую монетку в сто вон, опустила ее в щель автомата. Циферблат звякнул, на маленьком жидкокристаллическом экране загорелся баланс.
Она набрала первый номер с сорванного язычка.
После нескольких длинных, гулких гудков в трубке раздался резкий, хриплый и явно прокуренный женский голос:
— Алло! Кто это? Что надо?
— Здравствуйте, — немного растерялась Со Ын, крепче сжимая пластмассовую трубку. — Я по поводу объявления о сдаче комнаты в хасукчипе…
— Сколько лет? Откуда сама? Где родители работают? Учишься где? — без паузы, паля как из пулемета, засыпала вопросами женщина на том конце провода.
«Отбой! Срочно вешай трубку! — мгновенно среагировал Артём. — Эта хабалка из нас все жилы вытянет. С такой хозяйкой мы через два дня в полицию попадем. Клади трубку, не трать монету».
Со Ын быстро нажала на рычаг. Монетка с тихим кликом вернулась в нижний лоток забора сдачи.
Она опустила ее обратно и набрала второй номер.
На этот раз ответил мужской голос — гнусавый, медленный и с невнятной, явно нетрезвой интонацией. Мужчина долго не мог понять, про какое объявление идет речь, а потом стал бормотать что-то невнятное про «приходи вечером, поднимемся в подвал, договоримся».
«Минус! Сразу в топку! — отрезал Артём. — С пьяницами и мутными типами не связываемся вообще. Нам нужна нормальная, адекватная, тихая старушка, которой не до нас и которая просто хочет сдать комнату и получить свои деньги».
Они вышли из будки и прошли дальше по улице до самого перекрёстка. Возле входа на станцию метро стоял большой информационный щит, сплошь заклеенный свежими листками. Со Ын стала сравнивать их со своими обрывками. Почти все они дублировали друг друга — это были напечатанные на ризографе типовые объявления от мелких посредников.
Но в самом углу щита, под слоем старых афиш, Со Ын заметила аккуратный, неровно сорванный листок из обычной школьной тетради в клетку. Текст был написан от руки синей шариковой ручкой, ровным, немного старомодным почерком:
«Сдаётся маленькая комната на мансарде в частном хасукчипе. Район Хондэ (возле университета Хонгик). Двухразовое домашнее питание (завтрак, ужин). Без залога. Обращаться к бабушке Ким. Телефон: 334-XXXX».
«Опана! А вот это уже эксклюзив! — мгновенно встрепенулся Артём. — Смотри: написано от руки на тетрадном листке! Значит, сдаёт сама хозяйка-старушка, без всяких агентов и посредников! И самое главное — район Хондэ!»
Со Ын осторожно сорвала тетрадный листок.
Район Хондэ — кварталы вокруг знаменитого Университета искусств Хонгик — был легендарным местом в Сеуле 2000 года. О нём писали во всех молодёжных журналах, снимали сюжеты для музыкальных каналов. Это был самый вольный, творческий и безумный район столицы: там собирались уличные музыканты, художники, танцоры, работали десятки независимых клубов, где играли рок, инди и зарождающийся корейский хип-хоп.
Со Ын бегом бросилась к ближайшему телефонному автомату, бросила монетку и набрала номер.
После третьего гудка в трубке раздался суховатый, немного дребезжащий, но очень спокойный и тёплый женский голос:
— Да-да, слушаю. По объявлению о комнате звонишь?
— Здравствуйте, бабушка, — вежливо, старательно выговаривая слова, произнесла Со Ын. — Да, я по объявлению. Комната у Хондэ еще свободна?
— Свободна, милая, свободна, — ответила бабушка Ким. — Только она совсем крошечная, на самом верху, под крышей. Но там тихо, окно во двор выходит. Приходи, смотри. От станции метро Хондэ пять минут пешком через переулок.
Разговор вышел удивительно простым и человечным. Старушка даже не стала допытываться про родителей по телефону, просто объяснила ориентиры.
Повесив пластмассовую трубку на металлическая рычаг, Со Ын вышла из телефонной будки.
Они с Артёмом медленно пошли по тротуару, обсуждая план действий.
«Смотри, малая, давай рассуждать здраво и по-взрослому, — Артём включил режим холодного анализа. — Район Хондэ — это лучшее место, которое мы вообще могли найти в этом гигантском городе! Нам всё равно нужно где-то зацепиться на первое время. С нашими деньгами долго в саунах не просидишь — по десятке в день отдавать за ночлег выйдет в триста тысяч за месяц, да ещё и на еду уйдет куча денег. А в хасукчипе нас кормить будут дважды в день!»
Со Ын кивнула, на ходу обходя прохожих:
— Но нам всё равно нужно как-то зарабатывать деньги. Конверт с острова не бесконечный.
«Вот именно! — поддержал Артём. — А как зарабатывать, если мы даже не знаем, куда идти и что здесь вообще нужно? Мы не знаем сеульских цен, не знаем, какие песни сейчас в ходу, как выступают уличные музыканты и что хотят видеть продюсеры в агентствах. Нам нужна разведка! Надо пожить пару-тройку дней в самом центре всей этой музыкальной тусовки, осмотреться, оценить конкурентов, понять, что от нас требуется и что нужно уметь. Хондэ для этого — идеальный полигон!»
Пока они вели этот внутренний диалог, желудок Со Ын подал громкий, отчетливый и весьма требовательный сигнал. Время подходило к полудню, а в животе у неё с самого вечера не было ни крошки.
Они увидели чистую, ухоженную стеклянную забегаловку с яркой неоновой вывеской. На витрине стояли пластиковые муляжи блюд.
Со Ын зашла внутрь, села за небольшой столик и, чувствуя зверский аппетит, заказала традиционный пибимпап (чашу горячего риса с овощами, мясом и яйцом) и тарелку кимчи с зеленью.
Еда оказалась отличной. Со Ын ела молча, сосредоточенно, аккуратно выскребая палочками и ложкой рис до самого дна фаянсовой миски.
Но когда официант в чистом фартуке принёс маленькую деревянную подставочку с чеком, у девочки округлились глаза.
В чеке отпечатанной синей лентой стояла цифра: 2 000 вон.
Со Ын отсчитала две синие купюры по тысяче вон и расплатилась.
Выйдя на улицу, Артём просто ахнул в её сознании:
«Две тысячи вон за один скромный обед?! Со Ын, да они тут в своей столице совсем с ума сошли! В Мокпхо мы за три с половиной тысячи съели три огромных мясных шашлыка с рисом, кимчи и супом! А тут — две тысячи за миску риса и лапшу! Нет, мелкая, в столичных кафешках питаться нам точно не по карману. Это прямое разорение. Срочно едем в хасукчип к бабушке Ким, пока наши деньги не растаяли в этом сеульском воздухе!»
Они вернулись к сауне «Хангаро». Со Ын подошла к ресепшену, чтобы забрать сданную утром гитару.
Девушка-администратор, посмотрев на бумажную квитанцию, улыбнулась и неожиданно подвинула обратно отданную утром монету в тысячу вон:
— Заберите, милая. Гитара у нас в подсобке всего-то полтора часа простояла, никому не помешала. За такое деньги не берём. Удачи вам в городе!
— Спасибо вам огромное! — искренне поклонилась Со Ын.
Она подхватила тяжёлый чехол с дедушкиной гитарой, закинула на спину рюкзак и направилась к станции метро. Пора было ехать на поиски своего нового дома в легендарном студенческом районе Хондэ.
Станция метро «Университет Хонгик» (Хондэ) встретила их особым духом. Здесь даже под землёй воздух казался другим — более лёгким, шумным, наполненным смехом студентов, звуками гитарных переборов из колонок и запахом дешёвого кофе.
Со Ын поднялась по длинной лестнице из подземки на поверхность и вышагнула на улицу.
Район Хондэ в 2000 году существенно отличался от глянцевого, застроенного стеклянными моллами района последующих десятилетий. В то время это был уютный, слегка хаотичный лабиринт из узких переулков, двух- и трехэтажных кирпичных домов, небольших художественных мастерских, подвальных рок-клубов, виниловых магазинчиков и скромных кофейен. На стенах домов повсюду виднелись граффити, а уличные столбы были оклеены концертными афишами местных инди-групп.
«Вот это атмосфера! — с искренним уважением оценил Артём, разглядывая улицы через глаза Со Ын. — Смотри, мелкая, тут на каждом углу молодёжь с инструментами. Наш народ! Нам тут самое место».
Сверяясь с записями на тетрадном листке, Со Ын свернула с шумного главного проспекта в тихий, тенистый переулок, усаженный старыми гинкго.
Через триста метров они упёрлись в массивные двустворчатые ворота из тёмно-зелёного металла. За ними стоял добротный, трехэтажный кирпичный дом постройки конца 1980-х годов с традиционной корейской изогнутой черепичной крышей тёмно-коричневого цвета. На первом этаже висели аккуратные деревянные горшки с красной геранью, а во дворе сушилось чистое бельё.
Со Ын подошла к калитке и нажала на кнопку звонка.
В глубине двора залаяла маленькая собачка, а через минуту деревянная дверь первого этажа скрипнула, и на крыльцо вышла сухонькая, небольшого роста пожилая женщина лет семидесяти. На ней были надеты просторные домашние штаны из лёгкого хлопка, тёмно-синяя кофта и фартук в мелкий горошек. Её седые волосы были аккуратно убраны в пучок на затылке, а лицо изрезали глубокие, но удивительно добрые морщины.
Это была бабушка Ким.
— Вы звонили про комнату? — спросила она, щурясь на солнце и открывая металлическую калитку.
— Здравствуйте, бабушка, — Со Ын вежливо и низко поклонилась. — Да, это я звонила. Меня зовут Со Ын.
Бабушка Ким пристально, внимательным и мудрым взглядом оглядела девочку: провела глазами по пыльным кроссовкам, фиолетовым джинсам, аккуратной джинсовой куртке, остановилась на футляре с гитарой и рюкзаке за спиной. В её глазах не было злобы или подозрительности — только спокойный житейский опыт человека, видавшего на своем веку сотни приезжих студентов.
— Одна приехала? — тихо спросила старушка.
— Да… из провинции, — осторожно ответила Со Ын. — Хочу попробовать поступать и учиться музыке.
— Ну проходи, чего на пороге стоять, — вздохнула бабушка Ким, отступая в сторону. — Пойдём, покажу твою комнату.
Они поднялись по чистой узкой лестнице, облицованной светлой круглой плиткой, на самый верх.
Третий этаж дома представлял собой небольшой мансардный пристрой прямо под черепичной крышей. Из коридорчика вела дверь на открытую плоскую террасу-крышу, откуда открывался потрясающий вид на зелёные дворики Хондэ и далёкие вершины сеульских небоскрёбов.
Бабушка Ким достала из кармана фартука связку ключей, отпёрла дверь и повернулась к Со Ын:
— Вот она. Комната маленькая, но светлая. Окно прямо на крышу выходит. Летом не душно, если окно открывать. Тут раньше студент-художник жил, да съехал на прошлой неделе — окончил учебу.
Со Ын заглянула внутрь.
Комната действительно была совсем крошечной — примерно три на три метра. Но в ней было всё необходимое для жизни: односпальная деревянная кровать с чистым матрасом, небольшой полированный шкафчик для одежды, рабочий стол у окна, стул, электрический чайник на тумбочке и ровный, чистый линолеум на полу. Через окно проникал свет вечернего солнца.
В коридорчике напротив располагался совмещённый аккуратный санузел с душем и раковиной.
— На этом этаже всего две комнаты, — пояснила бабушка Ким. — Во второй живёт девчонка-студентка с филологического или экономического, не помню. Но она тихая, как мышка. Уходит в семь утра, возвращается за полночь, постоянно в библиотеках пропадает. Вы с ней даже пересекаться не будете.
Со Ын оглядела комнатку. Ей здесь мгновенно понравилось. Это было сухое, чистое, безопасное и очень уютное гнёздышко.
— И сколько стоит? — спросила Со Ын.
Бабушка Ким сложила руки на животе и произнесла:
— Двести пятьдесят тысяч вон в месяц. Без залога. В стоимость входят домашние завтраки и ужины на первом этаже. Я готовлю сама — рис, суп, кимчи, рыбу или мясо. Голодными у меня жильцы не ходят.
Услышав цифру в двести пятьдесят тысяч, Со Ын в душе немного сжалась. За два месяца это выходило полмиллиона вон — почти две трети от всех их сбережений!
В этот момент в её сознании подал голос Артём. В его тоне звучал азарт настоящего Ростовского паренька из центра, умеющего вести переговоры:
«Так, мелкая! Слушай меня внимательно и транслируй мои слова точно, как я скажу! Наглёж включать не будем, но сделаем красивое, солидное предложение с оптовой оплатой. Хозяева любят, когда им дают наличку сразу за долгий срок. Давай двигай её по цене!»
Со Ын вежливо кашлянула, выпрямила спину и, глядя прямо в глаза бабушке Ким, произнесла ровным, взрослым и уверенным голосом:
— Бабушка… А давайте сделаем так. По двести тысяч вон в месяц. И я заплачу вам прямо сейчас наличными сразу за два месяца вперед — четыреста тысяч вон на руки!
Бабушка Ким от такого предложения аж бровь подняла. В её глазах вспыхнул острый, оценивающий огонёк. Сразу получить четыреста тысяч вон наличными бумажками прямо в руки — это был очень весомый аргумент для пожилой женщины.
Она пристально, молча смотрела на Со Ын секунд десять. В воздухе висела полная тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов в коридоре.
— Четыреста тысяч за два месяца вперед, значит… — медленно проговорила старушка. — Сразу на руки?
— Сразу на руки, — четко подтвердила Со Ын.
— Но деньги вперед! И документы мне покажи, — строго, но уже без прежней дистанции произнесла бабушка Ким. — Я должна знать, кто у меня под крышей живет.
Со Ын быстро расстегнула боковой карман рюкзака и достала аккуратный пластиковый конверт. В нём лежали её документы — школьное свидетельство и личная карточка (удостоверение школьника).
Бабушка Ким надела на нос старенькие очки в роговой оправе, внимательно изучила карточку, посмотрела на фотографию четырнадцатилетней Со Ын, сверяя её с стоящей перед ней девочкой, и кивнула сама себе:
— Чон Со Ын… Провинция Чеджу. Ладно. Документы в порядке.
Со Ын достала из потайного конверта аккуратную стопку новеньких синих купюр по десять тысяч вон, отсчитала ровно сорок бумажек и передала их бабушке Ким.
Старушка пересчитала деньги ловкими, привычными пальцами, отложила их в карман фартука и достала из связки небольшие стальные ключики:
— Держи. Это ключ от комнаты и от калитки во дворе. Завтрак у нас в восемь утра на первом этаже, ужин — в семь вечера. Не опоздаешь — поешь горячего. Добро пожаловать в хасукчип, Со Ын. Располагайся.
Когда шаги бабушки Ким затихли на деревянной лестнице, Со Ын закрыла дверь на задвижку и прислонилась к ней спиной.
В комнате установилась удивительная, блаженная тишина.
Она медленно опустила на пол рюкзак, отставила в угол футляр с дедушкиной гитарой и прошла к окну.
Окно выходило прямо на плоскую черепичную крышу дома. За ней разворачивалась панорама вечернего Сеула. Солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо над районом Хондэ в потрясающие розовые, золотые и фиолетовые тона. Внизу, в переулках, один за другим загорались неоновые огни вывесок, а из открытых окон соседних домов доносились звуки музыки, смех и запах жареного мяса.
«Ну что, сержант… — с глубоким, невероятным облегчением прошептала Со Ын, глядя на этот светящийся мир. — Мы сделали это. У нас есть свой дом. На целых два месяца».
Артём Воронов в её сознании ненадолго замолчал. В его виртуальном присутствии ощущалась тёплая, братская гордость за эту маленькую, но невероятно стойкую девчонку.
«Да, мелкая… Мы сделали это, — тихо и мягко ответил Артём. — Четыреста тысяч отдали, но у нас в запасе остается еще больше трехсот тысяч вон. И два месяца крыши над головой с гарантированной горячей едой два раза в день. Теперь у нас есть надёжный тыл, база и плацдарм».
Со Ын подошла к кровати, опустилась на мягкий матрас и провела ладонью по чистому покрывалу.
Затем она подошла к углу, расстегнула чехол и достала дедушкину шестиструнную гитару. Тёмный лак инструмента красиво отсвечивал в лучах заходящего сеульского солнца. Со Ын присела на стул у окна, положила гитару на колено и мягко ударила пальцами по струнам.
Густой, глубокий, бархатистый аккорд E-moll поплыл по маленькой комнатке под самой крышей, вылетая в открытое окно навстречу огням огромного, незнакомого, но уже не такого страшного мегаполиса.
«Красивый звук, — тихо проговорил Артём. — Завтра отдохнём, выпиваем горячего чаю, поедим бабушкиного супа — и пойдем покорять этот ваш Хондэ. Наша настоящая история, Со Ын, начинается прямо сейчас. И сходим на ужин сейчас».
Со Ын улыбнулась, прикрыла глаза и снова ударила по струнам, разучивая новую мелодию в тишине своего нового сеульского дома.
Ночь накрывала Сеул тяжёлым, чужим гулом. В комнате горела одинокая тусклая лампочка под потолком, отбрасывая длинные тени на стены. Девочка сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на выложенные из кошелька монеты и немногие бумажные купюры.
В её голове звучал ровный, собранный голос Антона. Его дух, слившийся с её сознанием, прокручивал цифры с холодным математическим расчетом.
«Посмотри сама, — звуковым эхом отдавалась мысль Антона в её разуме. — Все наши расчёты с Чеджу… они просто никуда не годятся. Мы думали, что приехали с деньгами, а приехали с грошами. Столица проглатывает всё и не давится».
Девочка обняла колени и тяжело вздохнула, устало глядя на деньги.
— Неужели всё настолько плохо? — тихо шепнула она вслух, чтобы хоть как-то заглушить тревогу.
«Хуже, чем мы думали. Давай посчитаем вместе, чтобы ты четко понимала реальность, — Антон в ее мыслях разложил всё по полочкам. — Смотри: проезд на автобусе. На Чеджу это казалось мелочью, а здесь — от четырехсот до шестисот вон за одну-единственную поездку! Зашла, проехала пару остановок, вышла — минус полтысячи вон. Простая бутылка воды на улице, чтобы горло промочить, стоит от пятисот до семисот вон! Понимаешь? Просто вода!»
Она сжала губы, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха.
— А еда?..
«Самый дешёвый сухой рамён в круглосуточном магазинчике — от пятисот до пятисот восьмидесяти вон за пачку. На нём одном долго не протянешь, петь не сможешь, ноги отнимутся. А если захочешь нормальной, горячей еды — просто миску обычного супа с рисом в самой простой столовой на задворках, — отдай от двух до четырех тысяч вон! Четыре тысячи за один обед! Помножь это на дни. С такими ценами все наши островные накопления вылетят в трубу за считанные дни. Мы оглянуться не успеем, как останемся на улице без единой монеты».
В комнате повисла тяжёлая пауза. Слышно было, как за окном с шумным шорохом шин проехала машина, а где-то в коридоре гудел холодильник.
— Что же нам делать? — девочка подтянула к себе гитару, стоящую у стены, и привычно коснулась пальцами струн. — Назад на Чеджу мы вернуться не можем. У нас там ничего не осталось.
«Назад дороги нет, — твердо отозвался Антон в её голове. — Значит, нужно зарабатывать прямо сейчас. Но не глупо, а с умом. Наш единственный актив — это твои руки, твой голос и эта гитара. Завтра с самого утра мы идем в университетские районы. В Синчхон или Хондэ».
— Почему именно туда?
«Потому что там жизнь. Там студенты, молодёжь, клубы и уличные музыканты. Там ходят люди, у которых в карманах есть лишние монеты. Но встать просто так посреди улицы и запеть — это верный способ провалиться. Нас никто не знает, у нас здесь нет абсолютно никаких знакомств, никакой крыши. Ты — маленькая девочка из провинции. Если мы сделаем глупость, нас либо прогонят, либо обберут. Завтрашний день — это чистая разведка».
Девочка подалась вперёд, вслушиваясь в мысли Антона, которые звучали так уверенно, будто он вёл её за руку.
— И что именно мы будем высматривать?
«Первое, — мысленно загнул палец Антон. — Нам нужно посмотреть, что играют местные артисты. Какая музыка сейчас популярна в Сеуле? Что заставляет толпу останавливаться и доставать кошельки? Поп-баллады? Рок? На Чеджу слушают одно, а в столице — совсем другое. Нам нужно уловить ритм города».
— Я могу подобрать любую песню, если услышу её пару раз, — тихо, но с неожиданной упрямой уверенностью произнесла она.
«Я знаю. Поэтому ты будешь слушать и запоминать. Второе: одежда. Встречают всегда по одёжке, а артистов — тем более. Нам нужно посмотреть, как одеты те, кто выходят играть к людям. Провинциальная беднота бросается в глаза за версту. Тебе нельзя выглядеть совсем уж ободранной бродяжкой, иначе к тебе отнесутся как к попрошайке, а не как к музыканту. Посмотрим, как они стилизуют вещи, как держатся».
— А если нас прогонят взрослые? Ну, другие музыканты? — в её голосе снова проскользнула тревога. — Вдруг там все места заняты?
«Вот это третий и самый главный пункт, — голос Антона в её сознании стал максимально серьезным. — Безопасность и местная иерархия. Тебе всего четырнадцать лет. В огромном городе ты — лёгкая добыча. Нам нужно потереться возле них, пообщаться с местными артистами, посмотреть, что они вообще из себя представляют. Насколько они дружелюбны? Не опасно ли это? Нет ли там бандитов или старших, которые вымогают деньги за «место» на тротуаре? Нужно понять, как работает эта система изнутри, прежде чем раскрывать чехол от гитары».
Девочка глубоко вздохнула, гладя ладонью деку гитары, и кивнула.
— Значит, завтра мы просто наблюдаем?
«Завтра мы учимся, — подытожил Антон, наводя порядок в её мыслях. — Завтра мы смотрим, как устроен этот город, пока последние воны не растаяли в кармане. А потом — покажем им всем, на что ты способна».
Она протянула руку, щёлкнула выключателем на стене, погасив свет, и легла на матрас. Под мысли о завтрашнем дне и ровный шёпот Антона в голове сон наконец сморил её.