Паром «Халласан-1» неспешно разрезал утренние морские волны, оставляя за кормой широкую, пенистую белоснежную полосу. Остров Чеджу с его тёмными базальтовыми кручами и пологими вершинами вулкана Халласан постепенно окутывался сизой дымкой, превращаясь в далёкий силуэт на горизонте.

«Ну что, мелкая, — раздался в её голове знакомый, спокойный голос Артёма Воронова. — Рубикон перейдён. Остров позади. Помяни мое слово, назад ты вернёшься только на собственных гастролях и с личным кортежем. А пока — иди-ка ты в пассажирский салон, а то просквозит, и голос посадишь ещё до того, как доедем до Сеула. И руки береги. Нам болеть нельзя, на это нет денег».

Со Ын тихо улыбнулась уголками губ, подхватила вещи и направилась в пассажирский салон третьего класса.

Салон представлял собой просторный зал с широкими ламинированными скамьями, где смешались самые разные пассажиры: чеджуские торговки с огромными плетёными корзинами, пахнущими сушёными кальмарами и мандаринами, пожилые крестьяне в соломенных шляпах, несколько шумных студентов и заспанные портовые рабочие.

Со Ын нашла свободный уголок у окна, аккуратно пристроила футляр с гитарой между коленями и опустилась на скамью.

Плыть до порта Мокпхо предстояло около четырёх с половиной часов. Напряжение последних дней — ночные побеги, разборки с ростовщиком и расставание — постепенно уступало место лёгкой, убаюкивающей усталости.

Напротив неё, через узкий проход, устроился колоритный старичок в потёртом фетровом пиджаке. Заметив гитарный футляр в руках четырнадцатилетней девочки, он добродушно ухмыльнулся, достал из потёртого футляра старенький, потемневший от времени серебряный саксофон и, слегка поклонившись Со Ын, неожиданно заиграл мягкую, неторопливую джазовую мелодию.

Звук был сиплым, слегка фальшивящим на высоких нотах, но невероятно душевным.

Это было в новинку для артистки Чон. Так просто достать инструмент и заиграть для незнакомцев. К такому она была не готова, но Артём её взбодрил и расслабил внутри.

Со Ын прикрыла глаза. В её сознании музыкальные структуры, законы гармонии и ритма, принесенные Артёмом, мгновенно разложили эту незамысловатую мелодию на аккорды. Она достала из кармана джинсовки тёплый рисовый пирожок тток, завёрнутый бабушкой, и медленно сжевала его, слушая шумящий за окном океан и тихий саксофон старика.

Это было спокойное, почти медитативное путешествие — короткая пауза между прошлым, оставшимся на далёком острове, и бушующим будущим, которое ждало её на материке.

Паром «Халласан-1» подходил к материку с тяжёлым, мерным гулом судовых дизелей, от которого мелкой дрожью вибрировала вся стальная палуба.

Со Ын стояла у правого борта нижней прогулочной палубы, вцепившись пальцами в шершавые, многократно окрашенные белой эмалью поручни. Влажный морской ветер, дувший со стороны Жёлтого моря, здесь пах иначе, чем на Чеджу. В нём больше не было той звенящей, почти дикой свежести открытого океана и аромата мандариновых садов Согвипхо. Воздух Мокпхо встречал прибывших густым, тяжёлой смесью из угольной гари, мазута, сушёных анчоусов, влажного ила и ядрёного, ни с чем не сравнимого аммиачного душка ферментированного ската хонгъо — главного гастрономического предмета гордости и ужаса провинции Чолла-Намдо.

За кормой постепенно исчезла в сизой дымке величественная пирамида вулкана Халласан, а прямо по курсу из утреннего тумана выплывали очертания материковой Кореи. Впереди высилась тёмная, зубчатая вершина горы Юдальсан, у подножия которой раскинулся порт: лезли в небо ажурные фермы портовых кранов, громоздились ржавые разноцветные контейнеры, швартовались рыболовецкие сейнеры с гирляндами мощных ламп для ночной ловли кальмара, а чуть дальше уходили вверх по холмам тесные кварталы с плоскими крышами и сине-зелёными шиферными настилами.

«Внимание, бойко оглядываемся, — раздался в голове Со Ын спокойный, собранный голос Артёма Воронова. Его присутствие ощущалось как прохладный, чёткий стержень где-то в затылочной части сознания. — Остров остался в прошлом, мелкая. Забудь про деревенскую размеренность. Материк — это совершенно другой темп, другой уровень плотности населения и другая криминогенная обстановка. Смотри под ноги, не зевай по сторонам и прижми к себе ценности».

Со Ын поправила лямку брезентового рюкзака, перехватив его поудобнее, и сильнее сжала в ладони ручку гитарного футляра. Дедушкин инструмент, упакованный в плотную чёрную искусственную кожу, казался сейчас единственным якорем, связывающим её с прошлым.

Паром с глухим, сочным ударом ткнулся кормовыми кранцами в массивные резиновые отбойники пирса морского пассажирского терминала. Сварные цепи зазвенели, стальные ворота аппарели с грохотом опустились на бетон причала, и из нутра судна выплеснулась пёстрая, шумная людская лавина.

Вокруг царила суета Кореи образца лета 2000 года. Торговки с Чеджу в стёганых безрукавках тащили на коромыслах и бамбуковых тележках огромные узлы с сушёной морской капустой и плетёные корзины с мандаринами. Портовые рабочие в засаленных синих комбинезонах перекликались на сочном, гортанном юго-западном диалекте сатури. Мчались юркие трёхколёсные грузовички Kia Master и новые Bongo, оглушительно чихая сизым дымом.

Со Ын вышагивала в этой толпе — четырнадцатилетняя девочка в модных фиолетовых джинсах, белых кроссовках Pro-Specs и чуть широковатой джинсовой куртке. На козырьке её тёмно-синей кепки поблёскивала металлическая заколка, а в потайном внутреннем кармане джинсовки, бережно застёгнутой на булавку, лежала тугая пачка зеленых купюр по десять тысяч вон — все её сбережения, восемьсот тысяч.

Пройдя через вертушки пассажирского терминала, она вышла на вокзальную площадь Мокпхо. День набирал силу, солнце палило сквозь редкую облачность, напекая асфальт. На противоположной стороне улицы пестрели вывески: «Корейские пельмени манду», «Копировальный центр и факс», «Пейджеры и мобильные телефоны Anycall». Из дверей небольшой музыкальной лавки на всю улицу гремела ритмичная, механическая техно-музыка — популярный дуэт Clon разрывал динамики своим свежим летним хитом, а на столбах висели яркие, ещё не выцветшие плакаты с обратным отсчётом: «До Чемпионата мира по футболу 2002 года в Корее и Японии осталось 720 дней!».

Со Ын подошла к остановке городских автобусов. Ей нужно было попасть на междугородний автовокзал Мокпхо (Mokpo Intercity Bus Terminal), чтобы взять билет на самый быстрый экспресс до Сеула.

К остановке с визгом тормозов подкатил пузатый, зелено-белый автобус Daewoo BS106. Двери с шипением распахнулись. Со Ын поднялась по высоким ступеням, бросила в прозрачный пластмассовый кассовый ящик у кабины водителя монетами в четыреста вон и зажала в кулаке выскочивший сжатый бумажный билетик.

Автобус дёрнулся и с рёвом устремился по узким, забитым транспортом улицам Мокпхо на восток города.

Междугородний автовокзал Мокпхо в 2000 году представлял собой громоздкое двухавтобусное бетонное здание, построенное еще в конце семидесятых и пропитанное стойким запахом выхлопных газов, дешёвого растворимого кофе «Максим» из автоматов и разогретых на гриле сосисок.

Когда Со Ын толкнула тяжёлую стеклянную дверь и вошла в главный вестибюль, её встретил плотный, гудящий людской улей.

Воскресенье, 11 июня 2000 года. День, когда вся провинциальная Корея приходит в движение. Студенты сеульских университетов, приезжавшие на выходные к родителям в деревни Чолла-Намдо, челноки с баулами, мелкие торговцы, отпускники и государственные служащие — все они стремительно стекались к кассовым окошкам, чтобы успеть вернуться в столицу до начала рабочей недели.

Над головами пассажиров, под самым потолком, висели пузатые, пыльные CRT-мониторы с зелёными и электронно-красными символами расписания. Каждые пять минут из хрипящих динамиков под потолком раздавался металлический женский голос, объявлявший посадку на Тэджон, Кванджу, Пхочхон или Чонджу.

Очереди к кассам сеульского направления змеились через весь зал ожидания, огибая пластмассовые кресла, на которых люди сидели вплотную друг к другу, обложившись чемоданами и сумками.

Со Ын встала в хвост самой длинной очереди. За её спиной висела гитара, тяжелеющая с каждой минутой, а брезентовый рюкзак она, помня науки Артёма, сняла и поставила прямо перед собой между ног, наступив на ремешок кроссовком.

«Смотри вокруг, мелкая, — негромко проговаривал Артём, пока они медленно продвигались вперед шаг за шагом. — Видишь тех двоих парней у газетного киоска в кожаных жилетах? На пассажиров не похожи. Вещей нет, глазами работают по карманам и сумкам. Местные карманники. Вон тот, с усиками, уже дважды на твои фиолетовые джинсы посмотрел. Выглядишь как одинокая деревенская девчонка, сбежавшая из дома. Для них это идеальная мишень. Гитару держи локтем, правую руку — в карман, где деньги. Пальцы в кулак».

Со Ын поджала губы, резко повернула голову и встретилась прямым, холодным и совершенно не детским взглядом с парнем в кожаной жилетке. Тот слегка удивился такой жёсткой реакции от подростка, сплюнул через зубы на заплёванный кафель и отвернулся, теряя к ней интерес.

Очередь двигалась мучительно долго — почти сорок минут. Воздух в зале ожидания был спёртым и жарким. Из углового буфета доносился треск жарящихся в масле сушёных кальмаров, а у кассовых окошек то и дело вспыхивали перепалки между нервными пассажирами и замотанными кассиршами.

Наконец, перед Со Ын возникло засиженное мухами органическое стекло кассы с круглой перфорированной отдушиной для разговора. За стеклом сидела грузная женщина средних лет в синем фирменном жилете транспортной компании Kumho Express, с перманентной завивкой на волосах и массивными очками в роговой оправе.

Со Ын достала из нагрудного кармана свой синий пластиковый ученический билет (хаксэнджин) — прямоугольную карточку с печатью средней школы Тэпён города Согвипхо, своей фотографией три на четыре и датой рождения: 9 июня 1986 года. В 2000 году этого документа хватало с лихвой для любой поездки по стране.

Она положила билет на деревянный лоток вместе с хрустящей купюрой в десять тысяч вон.

— Один билет до Сеула. На ближайший междугородний экспресс Udeung или обычный, пожалуйста. Школьный тариф, — чётко и вежливо произнесла Со Ын.

Кассирша даже не притронулась к её ученическому билету. Она лишь мельком бросила взгляд на четырнадцатилетнюю девчонку с гитарой, устало вздохнула и с откровенным раздражением постучала ногтем по экрану своего пузатого компьютера:

— До Сеула? Девочка, ты откуда свалилась? С Чеджу, что ли? Ты на календарь смотрела? Сегодня воскресенье! Все прямые экспрессы на Сеул, Инчхон и Сувон были полностью распроданы еще в четверг вечером!

Со Ын нахмурилась:

— Совсем ничего нет? Даже на самый поздний ночной рейс?

— Ни единого кресла! — отрезала женщина, поджимая губы. — Люди на подножках готовы ехать! Ближайшие свободные билеты с двумя пересадками через Чокмджу — только на завтра, на понедельник, на пять часов вечера. Будешь брать?

— Нет… Мне нужно сегодня или завтра утром.

— Тогда освободи окно, не задерживай очередь! Следующий! — крикнула кассирша, двигая обратно ученический билет.

Со Ын подхватила документ и деньги.

«Без паники, — спокойно прозвучал в её сознании голос Артёма. — Первая накладка. Вполне ожидаемо для транспортного узла в выходной день. Автобусы отпадают. Переходим к плану "Б". Помнишь карту города, которую мы смотрели на пароме? Железнодорожный вокзал Мокпхо находится не здесь. Он остался у порта, в старом центре. Это конечная станция линии Хонам. Поезда имеют куда большую вместимость, чем автобусы. Там есть стоячие билеты. Возвращаемся».

Со Ын снова пришлось выстоять очередь на городской автобус, проехать через душные кварталы обратно на привокзальную площадь у моря и высадиться перед двухэтажным зданием железнодорожного вокзала Мокпхо (Mokpo Station).

Построенное из серого камня и красного кирпича, с массивными часами над главным входом, здание вокзала казалось оплотом надёжности. Именно отсюда начиналась знаменитая магистраль Хонам (Honam Line), связывавшая юго-западный угол Корейского полуострова со столицей. В 2000 году до запуска скоростных поездов KTX оставалось ещё четыре года, поэтому главными лошадками корейских железных дорог были дизельные поезда: роскошный серебристо-синий «Сэмаыль» (Saemaeul-ho) и самый массовый, классический «Мугунхва» (Mugunghwa-ho) с его характерными оранжево-красными полосами.

На привокзальной площади перед входом стоял настоящий табор. Люди сидели прямо на своих чемоданах, постелив на каменные плиты газеты Chosun Ilbo и Dong-A Ilbo. Солдаты-срочники в зелёной камуфляжной форме с белыми ремнями допивали из банок газировку Cider, а уличные торговцы выкрикивал цены на холодный ячменный чай, отварные кукурузные початки и завёрнутые в фольгу рисовые рулеты кимбап.

Внутри кассового зала стоял непрерывный треск: с невероятной скоростью стрекотали игольчатые матричные принтеры, выбивавшие билеты на плотных картонных бланках.

Очередь к железнодорожным кассам продвигалась ещё медленнее, чем на автовокзале. Со Ын простояла почти сорок пять минут. Ноги в кроссовках начали затекать, плечо ломило от веса гитары, но она терпеливо ждала, разглядывая людей вокруг.

Когда настал её черёд, она снова выложила на полированный деревянный барьер свой синий ученический билет.

— Здравствуйте. Один билет до Сеула или станции Йонсан. На любой поезд — «Сэмаыль» или «Мугунхва». Если нет сидячих, дайте стоячий билет (ипсок), пожалуйста!

За окном кассы сидел пожилой железнодорожник в тёмно-синей фуражке с серебряной кокардой и аккуратных усах. Он посмотрел на четырнадцатилетнюю девочку с огромным футляром за спиной, сочувственно вздохнул и надел очки на нос.

Его пальцы побежали по клавишам старой клавиатуры, а глаза уставились в выпуклый зелёный экран терминала.

— Эх, дочка… — кассир сокращённо качнул головой. — Где же ты раньше была? Сегодня же воскресенье! Все студенты и челноки еще в прошлые выходные раскупили места. На фирменный «Сэмаыль» билетов нет вовсе — ни сидячих, ни стоячих.

— А на «Мугунхва»? — подалась вперед Со Ын. — Мне всё равно, я могу простоять все пять часов в тамбуре или в проходе! Честно, я не устану!

— Да в том-то и дело, милая! — кассир сочувственно постучал пальцем по стеклу. — Норма стоячих билетов (ипсок) на сегодня тоже полностью исчерпана! По правилам безопасности Министерства транспорта мы не имеем права продавать больше пятидесяти стоячих билетов на вагон. На ночной рейс «Мугунхва» в 23:15 стоячие места тоже выгребли два часа назад. В тамбурах уже сейчас яблоку негде будет упасть.

Со Ын ощутила, как внутри у неё всё сжалось. Холодная, липкая досада подступила к горлу.

— Совсем ничего? Ни на один поезд до самой ночи?

— На сегодня — абсолютно ничего, — кассир снял очки и сочувственно посмотрел на неё. — Ближайший поезд, на который я могу пробить тебе стоячий билет до Сеула — это завтрашний дневной «Мугунхва» на 14:00. Выедешь в два часа дня, в столице будешь около семи вечера. Оформлять?

Со Ын замерла. В её голове быстро прокрутились цифры и варианты. Понедельник, два часа дня. Это означало, что ей придется провести в Мокпхо еще сутк и — целых двадцать четыре часа.

— Нет… Спасибо. Я… я сейчас вернусь, — тихо сказала она, забирая свой ученический билет.

— Смотри, дочка, к вечеру и на завтра всё разоберут! — крикнул ей вслед кассир, но Со Ын уже отступила от окна.

Со Ын медленно вышла из душного, пахнущего креозотом и жжёной бумагой здания вокзала и остановилась на верхней ступени широкой каменной лестницы перед главным выходом.

Над Мокпхо стоял самый разгар жаркого, палящего июня. Солнце поднялось к зениту, превращая привокзальную площадь в раскаленную сковороду. В воздухе висел плотный смог от стареньких седанов Hyundai Stellar и Daewoo Royale, работавших в режиме такси, шумели зазывные крики торговцев из палаток с едой, гудели рейсовые автобусы.

За её спиной были закрыты двери вокзала, где не осталось билетов. Впереди простирался незнакомый, чужой материковый город — первый на её пути в большую жизнь.

Со Ын аккуратно сняла с плеча тяжёлый брезентовый рюкзак и опустила его на сухой асфальт у своих ног. Но гитарный футляр она не выпустила из рук — лишь переставила его вертикально.

Она стояла у подножия вокзальной лестницы — четырнадцатилетняя девочка с Чеджу, одна в чужом городе, с восемьюстами тысячами вон в потайном кармане и с дедушкиной гитарой за спиной.

Вокруг неё кипела жизнь материка — шумная, торопливая, совершенно равнодушная к тому, что какой-то маленькой девчонке не хватило билета до Сеула.

«Ну что, сержант? — тихо прошептала Со Ын про себя, едва заметно двинув губами. Она смотрела на бесконечный поток машин и пешеходов на привокзальной улице. — Автобусов нет. Поездов нет. До завтрашнего дня мы отсюда не уедем. Поездка окончательно встала. Что делаем дальше?»

Артём Воронов в её сознании ненадолго замолчал. Со Ын почти физически ощущала, как его холодный, тренированный армейский разум мгновенно сканирует пространство вокруг вокзала. Но это была не война, а жизнь. Он оценивал плотность людского потока, расположение подозрительных подворотен, вывески недорогих гостиниц-мотелей, круглосуточных бань чимчильбан и уличных закусочных пхоча.

«Первое и главное правило при срыве графика марша, мелкая, — произнес Артём. Его голос звучал настолько спокойно и уверенно, что липкая тревога, подступавшая к сердцу Со Ын, мгновенно рассеялась. — Не суетиться, не паниковать и не принимать импульсивных решений. Сутки задержки — это не катастрофа. Ты никуда не опаздываешь. Это обычная накладка, к которой нужно относиться как к выходу на временную днёвку».

Со Ын вытерла ладонью лоб, на котором выступили мелкие капельки пота.

«Считаем наши ресурсы и риски, — продолжал Артём, раскладывая ситуацию по полочкам с чёткостью штабного офицера. — Ресурс первый: деньги у нас есть, и сумма для провинции весьма солидная. Ресурс второй: документ при себе, закон ты не нарушала. Теперь риски. Риск первый: ты одна, несовершеннолетняя, с дорогой вещью за спиной. Привокзальная зона в любом городе мира — это клоака. Зевак, мошенников, скупщиков краденого и сутенёров здесь больше, чем плотвы в пруду. Риск второй: если будешь метаться с гитарой по улице, привлечёшь внимание полиции. А полиция начнёт задавать вопросы, почему девочка из Чеджудо не в школе в понедельник утром».

— И какой у нас план? — прошептала Со Ын, чуть сильнее сжав ручку гитарного футляра.

«План простой и логичный, — отчеканил Артём. — Задача номер один: прямо сейчас вернуться к кассиру в вокзале и взять билет на завтрашний поезд на 14:00. Пусть он будет стоячим, пусть на завтра, но железная бронь должна лежать у тебя в кармане. Задача номер два: найти безопасное, чистое и недорогое место для ночлега на эти сутки. В мотель тебе без взрослых могут не дать номер, да и светить деньги там опаснее. Лучший вариант для Кореи — круглосуточная баня чимчильбан. Там есть спальные зоны, горячая вода, замок на шкафчике для вещей и полная анонимность. Задача номер три: нормально поесть и отдыхать. Твоему организму четырнадцать и тебе нужны калории и сон. А гитару и голос нужно беречь. Поняла задачу?»

Со Ын глубоко вздохнула, ощущая, как горячий воздух Мокпхо заполняет лёгкие. Она расправила плечи, подняла с асфальта рюкзак, закинула его на плечо и развернулась обратно к стеклянным дверям вокзала.

— Поняла, Артём. Возвращаемся за билетом.

Со Ын развернулась на сто восемьдесят градусов и снова шагнула сквозь тяжёлые стеклянные двери в гудящий, прохладный зал ожидания.

«Слушай, давай сначала железно заберём тот билет на завтра, — раздался в ее голове голос Артёма. На этот раз он звучал без привычной дисциплинированной сухости — наоборот, в нем слышалась мягкая, почти задумчивая интонация. — А то пока мы тут на пороге рассуждали, последние места уплывут. Нам ли с тобой не знать, как мгновенно разбирают билеты перед началом недели, а потом пописаешь».

Артём Воронов, которому на момент гибели в восемьдесят восьмом исполнилось всего двадцать два года, в бытность свою на «большой земле» был совсем не суровым окопным комендантом. Он вырос среди репетиционных залов, паркета, звука натираемых канифолью пуантов и скрипичных гамм — в семье артистов и преподавателей консерватории. Конечно, два года срочной службы в разведбатальоне оставили свой след в виде умения моментально оценивать обстановку и не терять голову, но в глубине души он оставался парнем из мира музыки и танца.

К тому же Корея двухтысячного года удивляла его не меньше, чем саму Со Ын. Он разглядывал этот мир её глазами, постоянно натыкаясь на вещи, которых в его восьмидесятых не существовало вовсе: от странных пузатых компьютеров на столах кассиров до гремящей из каждого утюга электронно-синтетической музыки.

Со Ын пробилась обратно к окошку с табличкой «Линия Хонам». Пожилой кассир в усах, только что объяснявший что-то растерянной пожилой женщине, поднял глаза и узнал девчонку с гитарой:

— О, вернулась-таки? Передумала?

— Да, извините, — Со Ын вежливо поклонилась, выкладывая на полированный лоток ученический билет и две купюры по десять тысяч вон. — Запишите меня, пожалуйста, на завтрашний рейс. «Мугунхва», четырнадцать ноль-ноль. Стоячий билет.

— Вот и правильное решение, дочка, — одобрительно качнул головой кассир. Пальцы дежурного снова застучали по клавишам, и через полминуты игольчатый принтер за плотной перегородкой оглушительно затрещал, выдавая прямоугольный картонный бланк, пахнущий свежими чернилами. — Вот держи. Поезд номер 122, отправление в 14:00 со второй платформы. В Сеул на станцию Йонсан прибудешь в 19:12. Возьми сдачу и документ.

Со Ын бережно спрятала билет вместе с ученическим в самый дальний, застёгиваемый на молнию карман рюкзака. Первое дело было сделано. Главный страх — остаться запертой на побережье неопределённо долго — отступил.

«Ну вот, уже легче дышать, — с облегчением отозвался Артём. — Первое дело готово. Теперь давай соображать, где нам провести ближайшие сутки. У тебя в памяти крутятся эти ваши корейские общественные бани… как их там? Чимчильбан? По-моему, идеальный вариант. Только я, честно говоря, до сих пор не совсем понимаю, как это устроено. У нас в Союзе баня — это место, куда приходят помыться с вениками на пару часов, а потом идут домой. А у вас тут в них, оказывается, спать можно?»

Со Ын чуть заметно улыбнулась уголками губ, проходя мимо рядов пластмассовых кресел к туалетам.

«Не только спать, — тихо мысленно ответила она Артёму. — В крупных чимчильбанах есть большие общие залы с подогреваемым полом, телевизоры, залы для отдыха, иногда даже библиотеки с комиксами и буфеты. Туда часто приходят люди, которые опоздали на последний автобус или просто хотят недорого переждать ночь».

«Звучит вообще как сказка, — хмыкнул Артём. — У нас бы такое решение назвали бы столовой с кроватями. Ладно, давай только не будем гадать по карте. Жара на улице страшная, а у тебя гитара на плече. Давай спросим у местных. Живой человек всегда знает дорогу лучше любой карты».

Выйдя на раскалённое крыльцо вокзала, Со Ын огляделась. Прямо у подножия лестницы расположился длинный ряд ярких тентов и зонтов, под которыми уличные торговки разложили свой нехитрый товар. Оттуда доносились аппетитные запахи соевого соуса, жареного кунжутного масла, горячего бульона и печёного батата.

Желудок четырнадцатилетней девочки, не евшей ничего нормального с самого утра, кроме маленького бабушкиного пирожка тток на пароме, мгновенно отозвался громким, предательским урчанием.

«Эй-эй, кто-то у нас проголодался, — усмехнулся Артём. — И я её прекрасно понимаю. Сам бы сейчас от тарелки горячего супа не отказался. Пошли-ка к той тётушке под зелёным навесом. Смотри, у неё там пар стоит столбом, и местные дедушки сидят. Если местные едят — значит, вкусно и не отравишься. Старое правило всех гастролей. Так мама говорила».

Со Ын подошла к деревянной стойке, за которой поправляла фартук пожилая женшина с добрыми, лучистыми морщинками вокруг глаз. На жаровне перед ней откликнулись скворчанием румяные рисовые колбаски сундэ и варились в глубоком баке длинные ленты рыбных котлеток одетых на деревянных шпажках.

— Здравствуйте, бабушка, — вежливо поклонилась Со Ын. — Дайте, пожалуйста, две шпажки омук и порцию горячего бульона.

— Ох, какая вежливая девочка! С Чеджу, что ли? Говор-то островитянский, сразу слышно! — всплеснула руками торговка, ловко доставая из кипящего котла два бамбуковых шампура с исходившими паром рыбными лентами и наливая в большую эмалированную кружку прозрачный, янтарный бульон с накрошенным зелёным луком. — Держи, милая. С дороги, небось? Поезда ждешь?

— Да, билет только на завтра взять удалось, — ответила Со Ын, принимая обжигающую кружку и жадно отпивая первый глоток. Наваристый, чуть острый бульон с глубоким вкусом сушёных анчоусов и морской капусты мгновенно разлился приятным теплом по всему телу.

«Ух ты, вот это вещь, — с искренним восхищением произнес Артём, «впитывая» вкусовые ощущения через рецепторы Со Ын. — Чем-то похоже на нашу уху, только со специями. А рыбные эти штуки на палочках — прямо как наши котлеты в школьной столовой, только формы другой. Слушай, а атмосфера тут у вас… своеобразная. Все эти вывески, музыка… Черт, у нас в восемьдесят восьмом ничего подобного не было. По радио крутили либо "Ласковый май", либо Софию Ротару, а у вас тут из той лавки гремит какой-то космический электронный мотив. Это что за жанр вообще?»

«Это К-поп, — мысленно пояснила Со Ын, аккуратно откусывая кусочек горячего онука. — Группа Clon. Сейчас все под них танцуют».

«Понятно. Синтезаторы, драм-машина Roland TR-909 и простая гармония на четырёх аккордах, — профессионально оценил Артём. — Для дискотеки сойдет, но души маловато. Ладно, ты бульон допивай и спроси у тетушки про ночлег. Нам бы что-нибудь поближе и поприличнее».

Со Ын допила бульон, аккуратно поставила кружку на стойку и обратилась к торговке:

— Бабушка, подскажите, пожалуйста… Я в Мокпхо впервые. Мне нужно где-нибудь переночевать до завтрашнего поезда. Чтобы недорого, чисто и с гитарой пустили. Не подскажете, есть тут неподалеку хорошая круглосуточная баня — чимчильбан?

Женщина вытерла руки о фартук и задумалась, глядя на девочку с мягким сочувствием:

— Чимчильбан, говоришь? Ну, прямо у самого вокзала не советую, милая. Тут возле станции в переулках мотели да маленькие сауны, там народ всякий шатается — и портовые, и пьянчуги, да и шумно очень, всю ночь поезда да машины гудят. Ты вот что: пройди от вокзала прямо по этой улице, по Центральной, мимо аптек и книжного магазина, минуты три. Там за перекрёстком будет новое пятиэтажное здание, «Юдаль Спортивный Центр». Вот на третьем и четвертом этажах у них отличный, большой чимчильбан «Юдаль Сауна». Там и полы нефритовые с подогревом, и женский зал отдельный есть, и охранник на входе сидит. Заплатишь тысяч шесть-семь вон за сутки — и спи спокойно до самого поезда.

— Спасибо вам огромное! — радостно поклонилась Со Ын, доставая из кармана мелочь за еду.

— Да за что спасибо-то, дочка! Ешь на здоровье. А гитару свою из рук не выпускай, вещь-то хорошая, вишь какая блестящая, — улыбнулась торговка.

Повинуясь совету торговки, Со Ын подхватила вещи и пошла по широкому тротуару Центральной улицы Мокпхо.

Город жил своей жаркой, воскресной жизнью. По улицам проезжали пузатые жёлтые автобусы и юркие седаны. В окнах небольших ателье висели манекены в модных джинсовых комбезах и ярких футболках, у дверей игровых клубов PC-Bang толпились подростки, оживлённо обсуждавшие недавно вышедшую игру StarCraft, а из дверей салонов связи доносились трели полифонических звонков первых сотовых телефонов-раскладушек.

Артём рассматривал всё это с неугасающим любопытством 22-летнего парня, выхваченного из совершенно другой эпохи.

«Сумасшедший мир, — тихо проговорил он, когда они проходили мимо витрины с огромным телевизором, по которому транслировали музыкальный клип. — Все такое яркое, всё крутится, все куда-то спешат. У нас в Ленинграде и в Ростове, да и в Москве тоже всё было спокойнее, величественнее… Нева, гранит, старые дома с высокими потолками. Квартирники в них. А здесь всё застроено стеклоблоками и неоном. Но знаешь… в этом есть свой драйв. Какая-то бешеная энергия. Твоему поколению, Со Ын, наверняка тут проще. А вот мне иногда кажется, что я смотрю фантастический фильм про двухтысячный год, который нам в детстве в журналах "Техника — молодёжи" обещали».

«Тебе не нравится?» — спросила Со Ын.

«Почему не нравится? Нравится, — ответил Артём. — Просто непривычно. В моё время если у тебя была гитара "Урал" или акустика Кремона, ты уже был королём двора. А у тебя в руках настоящий шедевр в углепластиковом кузове. И ты идёшь ночевать в пятиэтажную баню с компьютеризированным входом. Прогресс, ничего не скажешь! Да и свободы больше»

Пройдя треть квартала, Со Ын действительно увидела высокое, современное здание из светлого кирпича и синего стекла с яркой неоновой вывеской: «Спортивный комплекс и круглосуточная сауна Юдаль».

Она поднялась по широким гранитным ступеням, толкнула стеклянную дверь и оказалась в просторном, прохладном холле, где оглушительно шумели кондиционеры.

За стойкой администратора сидела молодая девушка в аккуратной форменной футболке. Увидев четырнадцатилетнюю девочку с большим футляром за спиной, она вежливо улыбнулась:

— Здравствуйте! Добро пожаловать в «Юдаль Сауна». Желаете дневное посещение или с ночёвкой?

— С ночевкой, до завтрашнего дня, — ответила Со Ын. — Скажите, а у вас есть место, где можно безопасно оставить инструмент?

— Конечно! — девушка достала из-за стойки специальный ключ с номерком на резинке. — У нас на четвертом этаже в женском зале отдыха есть индивидуальные вместительные шкафчики, а крупногабаритные вещи вроде вашей гитары вы можете сдать мне прямо сюда, в камеру хранения администратора. Это абсолютно бесплатно для гостей с ночёвкой. У нас ведётся видеонаблюдение, так что за сохранность можете не беспокоиться.

Со Ын облегченно перевела дух. Индивидуальная камера хранения прямо у администратора под камерой — это было лучшее, на что они могли рассчитывать.

— Вот и отлично, — отозвался в ее голове Артём. — Девушка дело говорит. Сдавай инструмент сюда. Нечего тягать тяжести по этажам.

Со Ын бережно передала чёрную гитару администратору, получив взамен металлический жетон с номером 42. Заплатив за вход и ночёвку семь тысяч вон, она получила комплект чистой одежды для сауны — свободные шорты и футболку персикового цвета, а также два маленьких махровых полотенца и ключ от шкафчика в раздевалке.

Через полчаса Со Ын, смыв с себя в горячих бассейнах сауны усталость долгого пути на пароме, переоделась в сухую, мягкую хлопковую форму и поднялась на четвёртый этаж — в общий зал отдыха.

Зал был огромным, с высоким потолком и панорамными окнами, за которыми открывался великолепный вид на вечерний Мокпхо и подсвеченную огнями гору Юдальсан. Пол здесь был выложен гладкими нефритовыми плитами, от которых исходило приятное, целебное сухое тепло. На полу были разложены мягкие кожаные валики-подголовники и тонкие маты.

В зале было тихо. Группа пожилых женщин дремала у стены, несколько семейных пар смотрели телевизор под потолком, где транслировали вечерние новости, а у окна сидела молодая пара и читали манхву.

Со Ын выбрала уютный уголок у дальнего окна, постелила бамбуковый мат, положила под голову кожаный валик и растянулась на тёплом полу. Мышцы спины, гудевшие от тяжёлого рюкзака, мгновенно расслабились.

«О-о-х… вот это да-а… — протянул Артём, с явным наслаждением «чувствуя» тепло нефритового пола. — Слушай, Со Ын, я беру свои слова обратно. Ваш чимчильбан — это гениальное изобретение человечества. После марш-броска по жаре лечь на такой пол — это просто спасение для суставов и позвоночника. В моё время за такой физиотерапевтический кушеткой в санаториях очереди месяцами стояли».

Со Ын тихо зассмеялась, прикрыв глаза ладонью:

«Я же говорила. Здесь очень удобно».

«Да уж, не спорю, — Артём помолчал немного, слушая мерный шум кондиционера и тихий бубнёж телевизора. — Знаешь, о чем я сейчас думаю? Завтра в это время мы уже будем в Сеуле. В самом центре. Там будет всё по-другому. Конкурсы, прослушивания, жесточайшая конкуренция… Тебе придётся выкладываться не на сто, а на двести процентов. Ты готова к этому, мелкая?»

Со Ын повернула голову к окну. За стеклом загорались первые вечерние огни Мокпхо. Где-то там, далеко за холмами и рисовыми полями, лежал огромный, десятимиллионный Сеул — город, где сбывались и рушились мечты тысяч таких же девчонок и парней, как она.

Но сейчас, лёжа на тёплом полу, ощущая за спиной надёжную защиту дедушкиной гитары и спокойное присутствие Артёма, она больше не чувствовала страха.

«Я готова, — прошептала она в тишине зала отдыха. — Мы готовы».

Возникло какое-то напряжение внутри девочки.

«М-да-а… — задумчиво раздался в её голове голос Артёма. Он "лежал" где-то рядом в её сознании, сбросив всю дневную собранность, и его интонации звучали совсем по-домашнему, неторопливо и слегка удивленно. — Послушай, Со Ын, а давай-ка с тобой пересчитаем наши траты. Я пока с тобой у касс стоял да за вход платил, честно говоря, немного подрасстроился. Материк-то у вас кусается куда сильнее, чем мы планировали».

Со Ын тихо, едва слышно вздохнула, она уже и сама заметила проблему:

— На Чеджу мы думали, что проезд и жизнь на материке стоят совсем других денег… Я рассчитывала, что билет на поезд обойдётся тысяч в восемь-девять. А тут — почти семнадцать тысяч вон за один только стоячий билет на «Мугунхва»!

— Вот и я про то же! — отозвался Артём. — Семь тысяч за сауну, три залога, шестнадцать двести сорок за поезд, еда, автобусы… У нас за один только неполный день улетело под тридцать пять тысяч вон! При таком раскладе наши восемьсот тысяч вон — это вообще ни о чём. На острове нам казалось, что это огромный капитал, на который можно спокойно жить чуть ли не полгода, пока ты учишься или ищешь себя.

— А выходит, что этих денег едва хватит на месяц… — мысленно закончила за него Со Ын, крепче сжав руки. — В Сеуле ведь всё ещё дороже: жильё, метро, еда, одежда. Если мы не будем экономить каждую вону, мы просто останемся на улице с гитарой через три недели.

«Значит, включаем режим жёсткой экономии, — мягко, но твёрдо проговорил Артём. — Никаких лишних трат. Завтра в поезде отъедаться не будем, возьмём только самое необходимое. Но главное даже не это. Нам нужно сразу, прямо с первых дней в Сеуле, осмотреться на местности и думать о заработке. Надежда на то, что тебя сразу кто-то возьмёт на полное обеспечение или контракт, — это розовые очки».

— Как думаешь, где четырнадцатилетняя девочка может подработать в Сеуле? В ресторанах или на доставке без взрослых вряд ли устроят…

«А вот мы и посмотрим по месту, — хмыкнул Артём. — У тебя есть два главных козыря, мелкая. Первый — дедушкина гитара и твои руки, которые благодаря моей памяти умеют выдавать такой звук, от которого у прохожих рот открывается. Уличные музыканты в больших городах иногда за вечер зарабатывают больше, чем официанты за неделю. А второй козырь — твоя красота и твой голос. Доедем завтра до станции Йонсан, зацепимся за какое-нибудь недорогое жилье — хоть в таком же чимчильбане на первое время, — и сразу начнём разведку».

Она перевернулась на бок, ощущая, как приятное нефритовое тепло бани успокаивает мысли и баюкает. Реальность оказалась жёстче и дороже их мечтаний, но тревога отступила. У неё были деньги на первый шаг, стоячий билет на завтрашний поезд № 122 до Сеула и надёжный попутчик в голове, который точно не даст опустить руки.

Со Ын закрыла глаза, погружаясь в глубокий, спокойный сон под едва слышный шум далёкого моря и тепло материковой земли.

«Вот и ладненько, — мягко сказал Артём. — А теперь засыпай. Завтра у нас длинный день, поезд номер 122 и дорога в новую жизнь».